Глава LVIII
повествующая о приключениях, посыпавшихся на Дон Кихота так, что одно обгоняло другое
Когда Дон Кихот увидел себя в открытом поле, свободным и избавленным от ухаживаний Альтисидоры, он почувствовал себя в своей сфере и испытал новый прилив сил для продолжения своего рыцарского дела; обернувшись к Санчо, он сказал:
— Свобода, Санчо, есть одно из самых драгоценных благ, какими Небо одарило людей, с ней не могут сравняться все сокровища, заключенные в земле или таящиеся в море; ради свободы, как и ради чести, можно и должно рискнуть жизнью; и, напротив, пленение — худшее из зол, постигающих человека. Говорю я это, Санчо, потому, что ты видел пышный и роскошный прием, оказанный нам в замке, который мы покинули; но среди этих лакомых яств и прохладительных напитков мне казалось, что я терплю муки голода, потому что я не вкушал их с той свободой, с какой наслаждался бы ими, если бы это было мое; ибо обязательства, налагаемые благодеяниями и милостями, — крепкие путы, мешающие душе быть свободной. Счастлив тот, кому Небо дало кусок хлеба, за который он никому не обязан, кроме самого Неба!
— А все-таки, — ответил Санчо, — несмотря на все сказанное вашей милостью, нам следует быть благодарными за кошелек с двумястами золотыми эскудо, который мне вручил герцогский майордом; я его храню у себя на сердце в виде успокоительного целебного пластыря на всякий непредвиденный случай; ведь не всюду мы будем встречать замки, где нас угощают; бывает, что мы попадаем на постоялые дворы, где нас колотят.
В таких-то и им подобных беседах продвигались вперед странствующий рыцарь со своим странствующим оруженосцем, пока, проехав немногим более мили, они не увидели десяток людей, одетых по-крестьянски, которые обедали на зеленом лужке, разостлав на земле свои плащи. Возле них виднелись какие-то белые простыни, которые покрывали предметы, расставленные на небольшом расстоянии один от другого. Дон Кихот подошел к обедающим и, учтиво поздоровавшись с ними, спросил, что это за предметы, закрытые холстом.
— Сеньор, под этим холстом находятся лепные и резные статуи святых, предназначенных для ретабло, который мы сооружаем в нашей деревенской церкви. Мы прикрыли их полотном, чтобы они не испортились, и несем на плечах для того, чтобы они не поломались.
— С вашего разрешения, — сказал Дон Кихот, — я бы охотно посмотрел на них; должно быть, они очень хороши, если вы доставляете их на место с такими предосторожностями.
— Ну, еще бы! — ответил крестьянин. — Достаточно назвать вам их цену: по правде сказать, здесь нет ни одной, которая бы стоила меньше пятидесяти дукатов; да вот, если вашей милости угодно проверить истину моих слов, подождите минутку, вы сейчас убедитесь собственными глазами.
И, бросив обедать, он встал со своего места и направился к ближайшей статуе, чтобы снять с нее чехол. Это был святой Георгий, верхом на коне, с воинственным видом, как его обычно изображают, вонзающий копье в пасть дракона, извивающегося у его ног. Статуя сверкала как золотая. Увидев ее, Дон Кихот сказал:
— Этот рыцарь был одним из лучших странствующих рыцарей небесного воинства, — его звали святой Георгий; и, кроме того, он был защитником дев. Теперь посмотри другую.
Крестьянин открыл следующую статую; это был святой Мартин, верхом на коне, деливший свой плащ с бедняком. Дон Кихот, как только увидел его, сказал:
— Этот рыцарь был тоже странствующим подвижником, и на мой взгляд, он более отличался щедростью, чем доблестью; ты можешь сам в этом убедиться, Санчо: видишь, он разрывает свой плащ, чтобы отдать половину его бедняку; а, наверное, в ту пору была зима, ибо иначе, по своему милосердию, он отдал бы весь плащ целиком.
— Навряд ли это так, — сказал Санчо, — вернее, что он поступил по пословице: «дари, да меру знай».
Дон Кихот рассмеялся и попросил открыть следующую статую; под полотном обнаружилось изображение святого патрона Испании, который, верхом на коне, с окровавленным мечом, попирал мавров, топча их головы. Увидев его, Дон Кихот сказал:
— Вот, поистине, рыцарь, и притом из воинства христова; его звали Сан Диего Матаморос; это один из самых доблестных святых рыцарей, живших на свете, а ныне пребывающих на небе.
Затем сняли еще одну покрышку, и под ней оказался святой Павел, упавший с лошади, со всеми теми подробностями, какие можно видеть на оградах ретабло, где бывает изображено его обращение. Когда Дон Кихот увидел его таким живым, — словно Христос сейчас говорил с Павлом, а тот ему отвечал, — он воскликнул:
— Это был лютый враг христовой церкви в те времена и лучший ее защитник из всех, какие когда-либо у нее будут: странствующий рыцарь при жизни своей и упокоенный святой после смерти, неутомимый работник в винограднике Господнем, просветитель народов, коему школой служили Небеса, а учителем и наставником — сам Иисус Христос.
Больше статуй не было; поэтому Дон Кихот попросил снова закрыть их и сказал людям, их несшим:
— Я считаю за доброе предзнаменование, братья мои, что я видел все это, потому что эти святые рыцари занимались тем же, что и я, то есть военным делом; разница между ними и мной состоит единственно в том, что они были святыми и сражались за Небо, между тем как я — грешник, который сражается за землю. Они завоевали себе Небо мощью своей руки, ибо царствие небесное берется силою, я же до сих пор еще не знаю, что́ я завоевываю своими трудами и усилиями; но если только Дульсинея Тобосская избавится от своих страданий, моя судьба сразу улучшится, разум мой окрепнет, и я, быть может, направлюсь по лучшему пути, чем это было до сих пор.
— Бог да услышит, и дьявол да отступит, — сказал на это Санчо.
Крестьяне дивились как внешности Дон Кихота, так и речам его, не понимая и половины того, что он говорил. Окончив свою трапезу, они взвалили на плечи статуи, попрощались с Дон Кихотом и двинулись дальше в путь.
Санчо снова поразился учености своего господина, словно раньше его не знал: не было, казалось ему, в мире такой истории или таких происшествий, которых Дон Кихот не мог бы пересчитать по пальцам и не держал бы в своей памяти; и он сказал ему:
— По правде сказать, сеньор хозяин, если то, что случилось с нами сегодня, можно назвать приключением, то это одно из самых сладких и приятных приключений, встретившихся нам за все время наших странствований: дело обошлось без всякой встряски и побоев, и нам не пришлось ни обнажать мечи, ни молотить землю своими телами, ни голодать. Благодарение Богу, который дал мне увидеть такое приключение собственными глазами.
— Ты прав, Санчо, — ответил Дон Кихот, — но заметь себе, что судьба переменчива и раз на раз не приходится; например, то, что зовется в народе приметами и не может быть обосновано здравыми доводами, человек разумный обязан признать и считать благоприятными явлениями. Встанет иной суевер рано утром, выйдет на улицу, встретит монаха ордена блаженного святого Франциска, — и сейчас же отвернется, словно увидев грифона, и спешит обратно домой. А то еще какой-нибудь Мендоса просыплет соль на столе, — и сразу же у него по сердцу рассыпается тоска. Словно природа обязана предупреждать человека о грядущих несчастьях столь ничтожными, как перечисленные мною, знаками! Разумный христианин не должен пытаться такими пустяками выведать волю Небес. Сципион, прибыв в Африку, споткнулся и упал, сходя на берег; его солдаты сочли это дурным предзнаменованием, но он, обняв руками землю, воскликнул: «Ты не уйдешь от меня, Африка, ибо я держу тебя в своих объятиях!» Итак, Санчо, встреча с этими статуями была для меня наисчастливейшим событием.
— Я тоже так думаю, — сказал Санчо; — а теперь я попросил бы вашу милость объяснить мне, почему испанцы, идя в бой, призывают на помощь этого самого Святого Диего Матамороса такими словами: «Сант-Яго, и замкнись, Испания!». Как будто бы Испания была отперта и ее требовалось запереть! Что это за штука такая?
— Как ты прост, Санчо! — ответил Дон Кихот. — Пойми, что этому великому рыцарю багряного креста Небо назначило быть оплотом и покровителем Испании, особенно в той тяжкой борьбе, которую испанцы вели с маврами; потому-то испанцы и призывают его всякий раз, вступая в сражение, и нередко люди видели во время боя, как он теснил, громил, сокрушил и избивал полки агарян; и я мог бы, в подтверждение этого, привести тебе множество примеров из правдивых испанских хроник.
Санчо, переменив разговор, сказал своему хозяину:
— Дивлюсь я, сеньор, бесстыдству Альтисидоры, служанки герцогини; видно, здорово ее ранил и пронзил этот так называемый Амур; потому что, хоть и говорят, что он слепенький, этот постреленок, однако же, несмотря на свою подслеповатость или, лучше сказать, полную слепоту, он, нацелившись в сердце, хотя бы в самое маленькое, бьет без промаха и прознает своими стрелами насквозь. Слышал я также, будто его любовные стрелы притупляются и ломаются о девичью стыдливость и скромность; однако с этой Альтисидорой они скорее заострились, чем притупились.
— Заметь, Санчо, — ответил Дон Кихот, — что любовь ни с кем не считается и не знает ни меры, ни закона, — совсем так же, как смерть; ибо она вторгается как в роскошные королевские дворцы, так и в смиренные пастушеские хижины, и когда овладевает всецело душой, то прежде всего изгоняет из нее страх и стыдливость; вот почему Альтисидора, утратив стыд, открыла свои чувства, вызвавшие во мне скорее смущение, чем жалость.
— Какая ужасная жестокость! Какая неслыханная холодность! — воскликнул Санчо. — Про себя я скажу, что меня победило бы и покорило ее малейшее любовное словечко! Черт побери, что за каменное у вас сердце, что за бронзовая грудь, что за известковая душа! Но все же я не могу понять, что такое увидела в вас эта девушка и что могло бы ее победить и покорить: где то изящество, щегольство, остроумие, красота лица, которые могли бы, вместе или порознь взятые, ее обольстить? Ибо, истинная правда, что, сколько раз я вас ни оглядывал от пяток до кончиков волос на голове, я всегда находил больше такого, что может скорее испугать, чем обольстить; и так как я слышал тоже, что красота — первейшая и главнейшая вещь, в которую люди влюбляются, то я никак не могу взять в толк, во что влюбилась эта бедняжка?
— Заметь себе, Санчо, — возразил Дон Кихот, — что существуют два рода красоты: одна красота духовная, другая — телесная; духовная красота сказывается и проявляется в разуме, в добродетели, в хорошем поведении, в щедрости и благовоспитанности, — а все эти свойства могут присутствовать и совмещаться в человеке некрасивом; и когда взор устремляется на эту красоту, а не на телесную, то зарождается любовь пылкая и упорная. Я и сам вижу, Санчо, что я некрасив; но я знаю и то, что я не урод; а достаточно быть человеку не чудовищем, чтобы его могли сильно полюбить, если только он обладает названными мною душевными качествами.
В таких беседах и разговорах ехали они по лесу, лежавшему в стороне от дороги; и вдруг случилось, что неожиданным для себя образом Дон Кихот оказался пойманным в какие-то сети из зеленых ниток, протянутых между деревьями; не понимая, что это такое может быть, наш рыцарь сказал Санчо:
— Мне думается, Санчо, что история с этими сетями — одно из самых необычайных приключений, которые только можно себе представить. Пусть меня убьют, если это не придумали преследующие меня волшебники, чтобы запутать меня в этих сетях и задержать меня на пути, в виде мести за суровость, которую я проявил к Альтисидоре. Но я им заявляю, что если бы даже эти сети, вместо зеленых ниток, были сделаны из твердейшего алмаза и были крепче тех, которыми ревнивый бог кузнецов опутал Венеру и Марса я все же их разорву так, как если бы они были из морского тростника или из волокон ваты.
Но в то время как он уже устремился вперед, намереваясь сокрушить препятствие, внезапно перед ним предстали, выйдя из-под тени деревьев, две прелестнейшие пастушки; во всяком случае, они были одеты как пастушки, если не считать того, что их шубки и юбочки были из настоящей парчи, хотя нет — юбочки были из роскошной золототканной тафты. Их волосы, рассыпавшиеся по плечам, своими золотистым блеском могли поспорить с лучами самого солнца, а головы были украшены венками, сплетенными из зеленого лавра и красного амаранта. На вид им можно было дать от пятнадцати до восемнадцати лет.
Их появление поразило Санчо, изумило Дон Кихота, заставило солнце задержать свой бег, чтобы хорошенько рассмотреть их, — и все четверо погрузились в глубокое молчание. Наконец первой заговорила одна из пастушек, обратившаяся к Дон Кихоту:
— Остановитесь, сеньор рыцарь, и не рвите этих сетей, которые мы протянули здесь не в обиду вам, а для нашей собственной забавы; и, так как вы, наверное, захотите узнать, для какой цели служат эти сети и кто мы сами такие, я вам расскажу это в кратких словах. В одном селении, расположенном в двух милях отсюда, где проживает много людей хорошего происхождения, идальго и богачей, составилась компания из нескольких дружеских семей, решившая поселиться здесь вместе с женами, сыновьями и дочерьми, чтобы насладиться прелестью этой местности, одной из самых приятных, какие есть в наших краях; мы образовали здесь новую пастушескую Аркадию, и девушки нарядились пастушками, а юноши — пастухами. Мы выучили наизусть две эклоги, которых до сих пор еще не разыгрывали, одну — славного поэта Гарсиласо, а другую — бесподобного Камоэнса на подлинном португальском языке. Только вчера мы сюда прибыли; среди зелени, на берегу полноводного ручья, орошающего эти луга, мы разбили несколько палаток, которые называются походными; а вчера вечером мы натянули эти сети, чтобы ловить маленьких глупых пташек, которые, вспугнутые нашим шумом, попадаются в них. Если вам угодно, сеньор, быть нашим гостем, то мы вам окажем радушный и вежливый прием, потому что сейчас в этих местах не должно быть ни скуки, ни печали.
Она умолкла, не прибавив более ни слова; а Дон Кихот ей ответил:
— Поистине, прекраснейшая сеньора, не сильнее был изумлен и озадачен Актеон, внезапно увидевший купающуюся в водах Диану, нежели я сейчас поражен видом вашей красоты. Я весьма одобряю придуманную вами забаву и благодарю вас за ваше приглашение; и если я могу вам чем-либо услужить, то вам стоит только приказать, — и будьте уверены, что я все исполню; ибо моя должность состоит в том, чтобы проявлять признательность и оказывать благодеяния всем людям, а в особенности таким благородным, как вы; и если бы эти сети, занимающие столь малое пространство, покрывали весь земной шар, то я бы отправился на поиски новых миров, где мог бы двигаться, не разрывая этих сетей; а чтобы вы прониклись доверием к моим несколько цветистым словам, знайте, что их говорит вам не кто иной, как Дон Кихот Ламанчский, — если только это имя достигло вашего слуха.
— Ах, дорогая подруга! — воскликнула тут вторая пастушка. — Какое великое счастье выпало на нашу долю! Видишь ты этого сеньора, который стоит перед нами? Так знай же, что это — самый доблестный, самый влюбленный, самый совершенный из всех рыцарей, какие есть на свете, если только не лжет и не обманывает нас напечатанная история его подвигов, которую я читала. Я готова поручиться, что спутник его — известный Санчо Панса, его оруженосец, с шутками которого ничто не может сравниться.
— Совершенно верно, — откликнулся Санчо, — я и есть тот самый шутник и оруженосец, как выразилась ваша милость, а этот сеньор — именно Дон Кихот Ламанчский, о котором рассказывается и повествуется в его истории.
— Ах! — вскричала первая пастушка. — Милая моя, уговорим его здесь остаться: его общество доставит нашим родителям и братьям бесконечное удовольствие; потому что и я слышала о его доблести и достоинствах то же самое, что ты говоришь, а кроме того, рассказывают, что он самый стойкий и верный влюбленный на свете и что его дама — известная Дульсинея Тобосская, красоте которой вся Испания отдает пальму первенства.
— И вполне справедливо, — сказал Дон Кихот, — если только усомниться в этом не заставит ваша несравненная красота. Но не утруждайте себя, сеньора, стараясь убедить меня остаться здесь, ибо высокие обязанности моего служения не позволяют мне нигде отдыхать.
Тут к ним подошел брат одной из пастушек, тоже одетый, как пастух, и так же пышно и роскошно, как обе девушки. Последние объяснили ему, что человек, беседующий с ними, — доблестный Дон Кихот Ламанчский, а его спутник — его оруженосец Санчо; и оказалось, что юноша тоже их знал, потому что читал их историю. Изящный пастушок предложил Дон Кихоту свои услуги и стал его упрашивать зайти к ним в палатку; Дон Кихоту пришлось уступить и согласиться. В это время началось спугивание птиц, и силки наполнились самыми разнообразными пташками, которые, обманутые цветом сетей, летели прямо на опасность, от которой спасались. Более тридцати человек собралось в этом месте, все богато одетые пастухами или пастушками; им тотчас же сообщили, кто такие Дон Кихот и его оруженосец, и это доставило им огромное удовольствие, потому что они были уже знакомы с нашим рыцарем по его истории. Все направились к палаткам, где были накрыты столы с превосходными, обильными, опрятно поданными блюдами; желая почтить Дон Кихота, ему предложили лучшее место. Все смотрели на него и дивились его виду. Наконец, когда убрали скатерть, Дон Кихот возвысил голос и сказал:
— Хотя многие считают, что среди величайших грехов, совершаемых людьми, первое место занимает гордость, я полагаю, что это место принадлежит неблагодарности, будучи вполне согласен с присловьем: «ад битком набит неблагодарными». Этого греха я всегда, насколько был в силах, старался избежать, с тех пор как вступил в обладание своим разумом; и, когда я не в силах отплатить на деле за благодеяние, мне оказанное, я довольствуюсь моим добрым желанием это сделать, а если это мало, то я рассказываю о полученном мною благе; так как ясно, что тот, кто всем сообщает и рассказывает о дарованном ему благе, рад был бы отплатить за него, если бы имел к тому возможность; ибо обычно люди, получающие блага, стоят ниже раздающих. Ведь превыше всех и вся — Господь Бог, высший деятель всего, с дарами Которого не могут даже издали сравниться все людские дары. И это бессилие наше и скудость средств для отплаты отчасти возмещается благодарностью. Так и я теперь, полный благодарности за милость, вами мне оказанную, и лишенный средств воздать за нее полной мерой, вынужден ограничиться моими скудными возможностями и предложить лишь то, что в моей власти и распоряжении; и потому я объявляю, что, став посреди большой дороги, ведущей отсюда в Сарагосу, и в течение полных двух дней буду утверждать и отстаивать, что эти сеньоры, переодетые пастушками и здесь присутствующие, — самые прекрасные и учтивые девушки в мире, за исключением одной лишь несравненной Дульсинеи Тобосской, единственной владычицы моих помыслов, — не в обиду будь сказано всем дамам и кавалерам, меня здесь слушающим.
При этих словах Дон Кихота Санчо, внимательно слушавший всю его речь, громко воскликнул:
— Ну, найдется ли на свете человек, который бы решился заявить и поклясться, что мой господин — сумасшедший? Скажите, милости ваши, сеньоры пастухи, какой деревенский священник, как бы умен и образован он ни был, сумеет сказать такую речь, как мой господин? И какой странствующий рыцарь, как бы славен и доблестен он ни был, предложит вам то, что предложил мой господин?
Дон Кихот обернулся к Санчо и с пылающим от гнева лицом сказал ему:
— Найдется ли, Санчо, на всем земном шаре человек, который станет отрицать, что ты — дурак, начиненный глупостью, да еще с приправой ехидства и нахальства? И чего ты суешься в мои дела, рассуждая о том, в здравом я уме или сумасшедший? Молчи и не возражай мне, а поди и оседлай Росинанта, если он расседлан: мы поедем исполнять мое обещание; и, так как правда — на моей стороне, ты можешь считать заранее побежденными всех, кто пожелает мне противоречить.
И с великим гневом и явной досадой он поднялся со своего места, приведя этим в изумление всех присутствовавших, не знавших, следует ли считать его за сумасшедшего или за вполне разумного человека. Они стали убеждать Дон Кихота не делать никаких вызовов, уверяя его в том, что свойственное ему чувство благодарности всем хорошо известно и что нет надобности в новых доказательствах его доблести, ибо те, которые сообщаются в истории о его подвигах, сами по себе вполне достаточны; но, несмотря на это, Дон Кихот остался тверд в своем решении: он сел верхом на Росинанта, прикрылся щитом, вооружился копьем и выехал на середину проезжей дороги, находившейся неподалеку от лужка. За ним последовал Санчо, вместе со всем пастушеским людом, жаждавшим посмотреть, чем кончится эта дерзостная и не виданная доселе затея.
Выехав, как мы сказали, на середину дороги, Дон Кихот потряс воздух такими словами:
— О вы, странники и путешественники, рыцари и оруженосцы, пешие и конные, те, что следуете этой дорогой или проследуете по ней в течение двух ближайших дней! Знайте, что я, странствующий рыцарь Дон Кихот Ламанчский, стою здесь и утверждаю, что никто в мире не сравнится красотою и любезностью с нимфами, обитательницами этих лужаек и рощ, исключая Дульсинеи Тобосской, владычицы моей души. А кто думает иначе, пусть выходит: я его здесь жду.
Дважды повторил он эти слова, и оба раза ни один искатель приключений на них не откликнулся; но тут судьба, направлявшая дела Дон Кихота от добра к добру, устроила так, что вскоре после этого на дороге показалась целая толпа всадников; у многих из них были в руках копья, и все они ехали гурьбой, куда-то спеша. Как только сопровождавшие Дон Кихота увидели их, они повернули спину и удалились подальше от дороги, решив, что в противном случае они могут подвергнуться опасности; один только Дон Кихот с бестрепетным сердцем остался на месте, между тем как Санчо укрылся за спиной Росинанта. Толпа людей с копьями приблизилась, и один из них, ехавший впереди, громко крикнул Дон Кихоту:
— Посторонись, черт, не то тебя растопчут быки!
— Ах ты, негодяй! — ответил Дон Кихот. — Мне не страшны никакие быки, даже самые буйные из взращенных на берегах Ха́рамы! Признайте, разбойники, все, сколько вас есть, истинность провозглашенных мною здесь слов; а в противном случае вам придется со мною драться.
Погонщик не успел на это ответить, а Дон Кихот посторониться, даже если бы хотел, потому что стадо буйных быков, которых, вместе с мирными, обученными волами, погонщики и много других людей гнали в стойла одного местечка, где завтра должен был состояться бой быков, налетело на Дон Кихота, на Санчо, на Росинанта и на Серого, смяло их всех и опрокинуло на землю, отшвырнув на некоторое расстояние. Санчо был сильно избит, Дон Кихот ошеломлен, Серый помят, и Росинант тоже чувствовал себя неладно; все же им удалось подняться на ноги, и Дон Кихот, спотыкаясь и падая, быстро побежал за стадом, громко крича:
— Подождите, постойте, подлые разбойники! Вас ждет только один рыцарь, который не из тех, что думают и говорят: «бегущему врагу поставь серебряный мост!».
Но это не остановило торопливых беглецов, которые на угрозы Дон Кихота обратили столько же внимания, сколько на прошлогодние тучи. Наконец, разбитый усталостью, Дон Кихот остановился и, не сорвав своей злобы, раздосадованный, присел на краю дороги, поджидая Санчо, Росинанта и Серого. Когда они подошли, господин и слуга сели верхом и, не вернувшись проститься с мнимой или поддельной Аркадией, продолжали свой путь, скорее пристыженные, чем веселые.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.