Глава LIX
где рассказывается о необычайном происшествии, постигшем Дон Кихота и могущем сойти за приключение
От пыли и усталости, принесенных встречею с невежливыми быками, Дон Кихота и Санчо освободил чистый и прозрачный ручей, протекавший в прохладной тени дерев; присев на его берегу, господин и слуга, оба сильно помятые, отпустили Росинанта и Серого, без узды и недоуздка, пастись на свободе. Санчо поспешил к своей обычной кладовой — дорожной сумке — и извлек из нее то, чем, как он говорил, можно подзакусить; он выполоскал себе рот, Дон Кихот вымыл лицо, и, освежившись таким образом, они снова обрели свои угасшие силы. Дон Кихот от огорчения не начинал есть, а Санчо из скромности не решался дотронуться до пищи, лежавшей перед ним и все ждал, когда его господин первый приступит к делу; но, видя, что, погруженный в задумчивость, тот не подносит ко рту хлеба, Санчо, не говоря ни слова и презрев все правила, принялся уплетать хлеб и сыр, бывшие у него под рукой.
— Ешь, дружок Санчо, — сказал Дон Кихот, — поддерживай свою жизнь, которая тебе дороже, чем мне — моя, и предоставь мне умереть под тяжестью моих мыслей и под ударами моих несчастий. Я, Санчо, рожден для того, чтобы жить умирая, а ты — чтобы умереть, себя питая; и если хочешь убедиться в правдивости моих слов, посмотри, каким я изображен в напечатанной обо мне истории: я славен в боях, учтив в поступках, уважаем князьями, любим девушками; и вот, после всего этого, когда я ждал приветствий, триумфов и пальмовых венков, заслуженных и заработанных моими доблестными подвигами, я оказался сегодня утром попранным, избитым, истоптанным ногами мерзких, грязных животных. От этой мысли у меня тупеют резцы, слабеют коренные зубы, отнимаются руки и пропадает всякая охота есть; да, я хочу уморить себя голодом и погибнуть этой самой жестокой из всех смертей.
— Видно, — сказал Санчо, не переставая торопливо жевать, — ваша милость не одобряет пословицы: «с сытым брюхом умирать легче». Ну, а что до меня, так я не собираюсь сам себя убивать; лучше уж я поступлю, как башмачник, который натягивает зубами кожу до тех пор, пока она не дойдет до нужного ему места; так и я, питаясь, буду тянуть свою жизнь до положенного ей Небом предела; и знайте, сеньор, что нет худшего безумия, чем нарочно доводить себя до отчаяния, как это делает ваша милость; послушайтесь меня: сначала поешьте, а потом поспите немного на этом зеленом тюфяке из трав, — и, проснувшись, вы увидите, что вам немножко полегчает.
Дон Кихот решил так и сделать, найдя, что Санчо рассуждает словно мудрец и совсем не по-дурацки; он сказал:
— Ах, Санчо, если бы ты согласился сделать для меня то, что я тебе сейчас скажу, мне бы, наверное, стало легче и печаль моя уменьшилась бы. Вот о чем я прошу тебя: пока я, послушавшись твоего совета, буду спать, отойди немного в сторону отсюда и поводьями Росинанта нанеси себе по оголенным местам триста или четыреста ударов в счет тех трех с лишним тысяч, которые ты должен принять для расколдования Дульсинеи; ибо, поистине, прискорбно, что эта бедная сеньора до сих пор остается зачарованной по твоей лености и нерадивости.
— На этот счет можно многое сказать, — ответил Санчо. — Давайте, поспим сначала оба, а там видно будет. Знайте ваша милость, что хладнокровно хлестать себя — очень тяжело, особенно, когда удары падают на голодное, не упитанное тело. Пусть сеньора Дульсинея малость потерпит, и, когда она меньше всего будет этого ожидать, она увидит, как я себя всего исполосую ударами: покуда человек жив, он еще не умер, — я этим хочу сказать, что я еще жив, а раз жив, то вполне готов исполнить обещанное.
Дон Кихот поблагодарил его и слегка закусил, а Санчо закусил основательно; и после этого они оба улеглись спать, предоставив двум неразлучным спутникам и друзьям, Росинанту и Серому, свободно и непринужденно пастись на лужке, покрытом густою травой. Проснувшись довольно поздно, рыцарь и оруженосец сели верхом и продолжали свой путь, торопясь добраться до постоялого двора, который виднелся на расстоянии мили оттуда. Я говорю — постоялого двора, потому что так называл его Дон Кихот, изменивший своему обыкновению именовать все постоялые дворы за́мками.
Итак, они подъехали к постоялому двору и спросили, могут ли получить ночлег. Им ответили, что помещение есть, и с такими удобствами и уходом, что лучших не найти и в Сарагосе. Они спешились, и Санчо отнес свои припасы в кладовую, от которой хозяин дал ему ключ; затем он отвел животных в конюшню, засыпал им корму и, благословляя Небо за то, что его господин не принял на сей раз постоялый двор за за́мок, отправился за дальнейшими приказаниями к Дон Кихоту, сидевшему на скамье у ворот. Подошло время ужина, и они удалились к себе в комнату. Санчо спросил хозяина, что тот может им предложить на ужин. На это хозяин ответил, что они могут получить все, чего пожелают, так как его постоялый двор снабжен и летающей дичью, и домашней птицей, и морской рыбой.
— Так много нам не потребуется, — сказал Санчо, — нас вполне удовлетворит парочка жареных цыплят, потому что мой господин кушает мало, да и я не особенный обжора.
Хозяин ответил, что цыплят у него нет, потому что их всех заклевали коршуны.
— Тогда, сеньор хозяин, — сказал Санчо, — велите зажарить нам курочку, только понежнее.
— Курицу? Бог мой! — вскричал хозяин. — Честное слово, я вчера отослал в город для продажи более пятидесяти кур; требуйте у меня, ваша милость, все, что хотите, но только не кур.
— В таком случае, — сказал Санчо, — у вас, наверное, найдется телятина или козлятина.
— Сейчас в доме этого нет, — ответил хозяин, — только что кончилась; но на следующей неделе будет сколько угодно.
— Ну, и везет же нам! — воскликнул Санчо. — Но я готов побиться об заклад, что в возмещение всех этих изъянов у вас найдутся в изобилии яйца и сало.
— Право, моего гостя ничем не проймешь! — сказал хозяин. — Я только что ему доложил, что у меня нет ни цыплят, ни кур, — так откуда же взяться яйцам? Называйте, если угодно, другие лакомства и не требуйте от меня невозможного.
— Давайте кончать, черт возьми! — вскричал Санчо. — Скажите, наконец, сеньор хозяин, что у вас есть, и прекратим эти разговоры.
Хозяин сказал:
— По правде и совести говоря, у меня есть пара коровьих копыт, смахивающих на телячьи ножки, или вернее, пара телячьих ножек, смахивающих на коровьи копыта; они уже сварены с горохом, приправлены луком и салом и, кажется, так и кричат: «съешьте нас! съешьте нас!»
— Я их беру, — сказал Санчо, — и пусть никто до них не дотрагивается; я за них заплачу лучше всякого другого, потому что это самое любимое мое блюдо, а будут ли это копыта или ножки, — это мне безразлично.
— Никто до них не дотронется, — сказал хозяин, — потому что все другие мои гости — важные особы, которые возят с собой поваров, стольников и собственные припасы.
— Как бы они ни были важны, — ответил Санчо, — ни один из них не важнее моего господина; но должность, им выполняемая, не позволяет ему возить с собой погребцов и припасов; мы располагаемся с ним прямо на лужайке и закусываем желудями или мушмулой.
Такова была беседа между хозяином постоялого двора и Санчо, который не пожелал ее продолжать и ничего не ответил на вопрос о том, в чем состоят должность и обязанности Дон Кихота. Наступил час ужина, Дон Кихот пошел к себе в комнату, хозяин подал упомянутое нами блюдо, и наш рыцарь расположился с удобством, чтобы поужинать. Но в эту минуту из соседнего помещения, отделенного лишь тонкой перегородкой, до слуха Дон Кихота донеслись такие слова:
— Умоляю вас, ваша милость, сеньор дон Херо́нимо, покуда нам еще не подали ужин, прочтемте еще одну главу из второй части Дон Кихота Ламанчского.
Едва услыхав свое имя, Дон Кихот, вскочил на ноги и стал жадно прислушиваться к тому, что о нем говорилось; а услышал он следующий ответ вышеназванного дона Херонимо:
— И к чему, ваша милость, сеньор дон Хуан, читать нам такую чепуху? Ведь у всякого, кто прочел первый том Дон Кихота Ламанчского, должна пропасть охота читать этот второй.
— А все-таки, — сказал дон Хуан, — следует прочесть ее, потому что нет такой плохой книги, в которой не было бы чего-нибудь хорошего. Что мне больше всего здесь не нравится — это то, что Дон Кихот изображен уже не влюбленным больше в Дульсинею Тобосскую.
Услышав это, Дон Кихот преисполнился гнева и негодования и, возвысив голос, сказал:
— Всякого, кто скажет, что Дон Кихот Ламанчский забыл Дульсинею Тобосскую или способен ее забыть, я вызываю на бой равным оружием с целью доказать ему, сколь сильно он заблуждается, ибо несравненная Дульсинея Тобосская не может быть забыта, равно как и Дон Кихот не может проявить забвение: ибо его девиз — постоянство, а призвание — в том, чтобы соблюдать свое постоянство с кротостью и не совершая над собой насилия.
— Кто это отвечает нам? — спросил из другой комнаты.
— Не кто иной, — ответил Санчо, — как сам Дон Кихот Ламанчский, который сумеет доказать истинность сказанных им слов или тех, что́ он еще скажет, ибо хорошему плательщику никакой долг не страшен!
Едва Санчо произнес это, как в дверь их комнаты вошли два человека, с виду кабальеро, и один из них, заключив Дон Кихота в объятия, воскликнул:
— Ваша внешность вполне согласуется с вашим именем, и ваше имя всецело подтверждает вашу внешность; нет сомнения, сеньор, что вы подлинный Дон Кихот Ламанчский, компас и светоч странствующего рыцарства, вопреки и наперекор тому, кто пожелал похитить ваше имя и унизить ваши подвиги, как это сделал автор книги, которую я вам вручаю.
И он протянул Дон Кихоту книгу, которую держал его приятель. Дон Кихот, не отвечая ни слова, взял ее, некоторое время перелистывал, а затем вернул, сказав при этом:
— В том, что я успел просмотреть, я нашел три вещи, за которые автор заслуживает порицания. Первое — это несколько выражений, которые я встретил в прологе; второе — то, что книга написана на арагонском наречии, потому что здесь часто отсутствуют некоторые частицы, а третье, — и это больше всего доказывает невежество автора, — то, что он путается и уклоняется от истины в одной очень важной подробности этой истории, а именно: он говорит, что жена моего оруженосца, Санчо Пансы, зовется Ма́ри Гутье́ррес, между тем как ее настоящее имя — Тереса Панса; а от того, кто путает такие важные вещи, легко можно ожидать, что он напутает и во всем остальном.
Тут Санчо воскликнул:
— Славный нечего сказать, историк! Видно, он хорошо осведомлен в наших делах, если мою жену Тересу Панса он зовет Мари Гутьеррес! Возьмите-ка, сеньор, снова эту книгу и посмотрите, упоминаюсь ли там я, и если — да, то не переменили ли и мое имя.
— Судя по вашим словам, дружок, — сказал дон Херонимо, — вы, наверное, Санчо Панса, оруженосец сеньора Дон Кихота?
— Да, это я, — ответил Санчо, — и горжусь этим.
— Честное слово, — сказал кабальеро, — этот новый автор отнюдь не изображает вас таким приличным человеком, каким мы вас видим; он рисует вас обжорой, глупцом и вовсе не забавным, словом, совсем другим, чем тот Санчо, который описан в первой части истории вашего господина.
— Пусть Бог ему простит, — сказал Санчо, — лучше бы он оставил меня в моем углу и не вспоминал обо мне: не всякий может управиться с кастаньетами, и хорошо Святому Петру и в Риме.
Оба кабальеро предложили Дон Кихоту пройти к ним в комнату и разделить их ужин, так как им было хорошо известно, что в этой гостинице не было кушаний, достойных его особы. Дон Кихот со своей обычной учтивостью принял их предложение и сел ужинать вместе с ними; тем самым Санчо получил коровьи копыта, или телячьи ножки, в полное свое распоряжение; он поместился во главе стола, а рядом пристроился хозяин гостиницы, не меньше его любивший это лакомство.
Во время беседы, происходившей за ужином, дон Хуан спросил у Дон Кихота, какие известия имел он о Дульсинее Тобосской: не вышла ли она замуж, не родила ли, не беременна ли; а если она соблюла непорочность, то памятует ли (безгрешно и целомудренно) о любовных чувствах к ней сеньора Дон Кихота. На это Дон Кихот ответил:
— Дульсинея осталась непорочной, и мои чувства к ней незыблемее, чем когда бы то ни было; наши отношения отличаются неизменной сдержанностью; а красота ее погибла, ибо она превращена в грубую крестьянку.
— И тут же он рассказал со всеми подробностями о чарах, коим подверглась сеньора Дульсинея, и обо всем том, что случилось с ним в пещере Монтесиноса, упомянув также о средстве указанном мудрым Мерлином для расколдования Дульсинеи, иначе говоря, о самобичевании Санчо.
Обоим слушателям доставил величайшее удовольствие рассказ Дон Кихота о необычайных происшествиях, постигших его, и их привели в одинаковое восхищение как его бредни, так и изящество, с каким он излагал их. То он казался им человеком разумным, то снова, на их глазах, впадал в помешательство, и они никак не могли решить, чего в нем больше — здравомыслия или безумия.
Санчо, кончив ужинать и оставив хозяина гостиницы сильно подвыпившим, отправился в комнату своего господина; у самого входа в нее он сказал:
— Пусть, сеньоры, меня убьют, если автор этого сочинения, которое ваши милости привезли с собой, не хочет со мной поссориться; мне бы хотелось, раз уж он меня назвал, как ваши милости говорят, обжорой, чтобы он, по крайней мере, не называл меня пьяницей.
— Именно так он вас и называет, — ответил дон Херонимо, — не помню уж, в каких выражениях, но только он говорит про вас нехорошие вещи, и притом ложные, насколько я могу судить по лицу доброго Санчо, стоящего передо мной.
— Поверьте, ваши милости, — сказал Санчо, — что Дон Кихот и Санчо в этой истории — совсем другие, чем в книге, написанной Сидом Аметом Бененхели, изобразившим нас правильно: моего господина — человеком доблестным, разумным и влюбленным, меня — забавным простаком, а совсем не обжорой и пьяницей.
— Я тоже так думаю, — сказал дон Хуан, — и, если это возможно, следовало бы запретить писать о великом Дон Кихоте всем, кроме первого автора его истории, Сида Амета, вроде того как Александр запретил рисовать себя все художникам, кроме Апеллеса.
— Пусть меня рисует кто хочет, — произнес Дон Кихот, — лишь бы он меня не уродовал, потому что легко потерять терпение, когда тебя так оскорбляют.
— Невозможно, — сказал дон Хуан, — нанести Дон Кихоту оскорбление, за которое он не мог бы отомстить, если только он не отразит его щитом своего терпения, который, на мой взгляд, крепок и велик.
В такого рода беседах прошла бо́льшая часть ночи; и хотя дону Хуану очень хотелось, чтобы Дон Кихот прочел что-нибудь из той же книги и поразглагольствовал о ней, нашего рыцаря никак не удалось к этому склонить, так как он заявил, что книга эта, можно сказать, им уже прочитана и что он находит ее совершенно вздорной и не желает, чтобы автор, узнав случайно, кто ее держал в своих руках, польстил себя мыслью, что Дон Кихот прочел ее; вообще, от вещей непристойных и низких следует отвращать даже помыслы, а тем более взоры. Когда его спросили, куда он держит сейчас путь, Дон Кихот ответил, что он направляется в Сарагосу для участия в турнире с призами, который устраивается там ежегодно. Дон Хуан заметил, что в новой книге рассказывается о том, что Дон Кихот — или лицо, выведенное под его именем, — принял там участие в ска́чках с кольцами, весьма убого обставленных, с жалкими девизами и нищенскими нарядами, но зато изобиловавших глупостями.
— Если так, — сказал Дон Кихот, — то ноги моей не будет в Сарагосе. Таким способом я публично изобличу лживость этого самоновейшего историка, и все увидят, что изображенный им Дон Кихот — не я.
— И хорошо сделаете, — заметил дон Херонимо, — тем более, что есть другой еще турнир — в Барселоне, где сеньор Дон Кихот сможет показать свою доблесть.
— Я так и поступлю, — сказал Дон Кихот, — а теперь прошу у ваших милостей разрешения удалиться, потому что мне уже пора в постель; и прошу записать и включить меня в число ваших самых верных друзей и слуг.
— И меня тоже, — прибавил Санчо: — быть может, и я когда-нибудь вам пригожусь.
На этом они расстались, и Дон Кихот с Санчо ушли к себе в комнату, оставив дона Хуана и дона Херонимо изумленными таким смешением здравомыслия и безумия и вполне уверенными, что они видели настоящего Дон Кихота и Санчо, а не тех, кого изобразил арагонский автор.
Рано утро Дон Кихот встал и, постучав в перегородку соседней комнаты, простился с угощавшими его кабальеро. А Санчо щедро расплатился с хозяином, дав ему совет поменьше расхваливать припасы своего постоялого двора и получше снабжать его ими.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.