Глава LX
о том, что случилось с Дон Кихотом на пути в Барселону
Утро было прохладное, и день обещал быть таким же, когда Дон Кихот выехал из гостиницы, спросив сначала, какая дорога ведет прямо в Барселону, минуя Сарагосу, — так велико было его желание уличить во лжи своего нового историка, который, как уверяли, оклеветал его. И вот, случилось, что за целых шесть дней с ним не приключилось ничего такого, что заслуживало бы описания; а на седьмой день, удалясь от большой дороги, он был застигнут ночью в густом лесу, не то дубовом, не то пробковом, — на этот счет Сид Амет, против своего обыкновения, не дает вполне точных указаний.
Господин и его слуга оба спешились и расположились под сенью деревьев. Санчо, успевший в этот день плотно закусить, незамедлительно проскочил в ворота сна; но Дон Кихот, которого мысли мучили больше чем голод, никак не мог сомкнуть глаз и воображением своим переносился в тысячу разных мест. То ему казалось, что он находится в пещере Монтесиноса; то ему представлялось, как Дульсинея превращается в крестьянку, прыгает и садится на ослицу; то в его ушах снова звучали слова мудрого Мерлина, указавшего те меры и способы, какими возможно и надлежит расколдовать Дульсинею. Его приводила в отчаяние мысль о нерадивости и бессердечии его оруженосца Санчо, который до сих пор нанес себе, по счету Дон Кихота, всего лишь пять ударов — число жалкое и ничтожное по сравнению с тем несметным количеством ударов, которых еще недоставало; и это повергло Дон Кихота в такую тоску и печаль, что он сказал сам себе:
— Если Александр Великий разрубил гордиев узел со словами: «что развязать, что разрубить — все едино» — и после этого все же сделался владыкой всей Азии, то совершенно так же могу поступить и я для расколдования Дульсинеи, самолично отхлестав Санчо, хотя бы он и не желал этого. Ведь если все сводится к тому, чтобы Санчо принял эти три тысячи с лишним ударов, то не все ли равно, кто их нанесет ему — сам он или кто-нибудь другой? Главное — чтобы он получил их, а как он это выполнит — безразлично.
С этим намерением, вооружившись уздой Росинанта и сложив ее так, чтобы можно было ею хлестать, Дон Кихот подошел к Санчо и начал расстегивать ему помочи или, вернее, одну только переднюю, на которой только и держались его шаровары; но едва он дотронулся до Санчо, как тот очнулся от сна и спросил:
— Что такое? Кто меня трогает и раздевает?
— Это я, — ответил Дон Кихот. — Я пришел исправить твою небрежность и облегчить мои страдания; я пришел бичевать тебя, Санчо, и помочь тебе выполнить часть обязательства, которое ты на себя принял. Дульсинея погибает, а ты об этом не думаешь; я умираю от любви к ней; поэтому раздевайся сейчас добровольно, так как я желаю дать тебе, в этом уединенном месте, по меньше мере две тысячи ударов.
— Ну, нет, — сказал Санчо, — прошу вашу милость успокоиться; в противном случае, клянусь истинным Богом, нас услышат даже глухие. Бичевание, которому я обещал подвергнуть себя, должно быть с моей стороны добровольным, а не насильственным и у меня нет охоты хлестать себя; довольно с вашей милости и того, что я дал слово отстегать и отхлестать себя, когда у меня явится к этому желание.
— Нельзя полагаться, Санчо, на твою любезность, — ответил Дон Кихот, — потому что сердце у тебя черствое, а тело, хоть ты и низкого происхождения, очень уж нежное.
И, говоря так, он настойчиво пробовал развязать ему штаны; видя это, Санчо Панса вскочил на ноги, бросился на своего господина, стал с ним бороться и, дав ему подножку, повалил на землю; затем наступил ему правым коленом на грудь и сжал руки Дон Кихота так, что тот не мог ни встать, ни перевести дыхание. Дон Кихот вскричал:
— Как, предатель! Ты восстаешь на своего хозяина и сеньора? Посягаешь на того, кто тебя кормит?
— Я не свергаю и не делаю королей, — ответил Санчо, — а только себя спасаю, потому что я сам себе сеньор. Пусть ваша милость обещает мне вести себя спокойно и не требовать, чтобы я сейчас себя бичевал, — и тогда я отпущу вас на свободу; а если нет, то
Тут, изменник, и умрешь,
Супротивник доньи Санчи.
Дон Кихот дал требуемое обещание и поклялся всеми своими заветными помыслами не трогать даже ниточки на одежде Санчо, предоставив на его полное благоусмотрение бичеваться, когда ему вздумается и захочется. Санчо встал и отошел на порядочное расстояние; но как только он устроился под другим деревом, он почувствовал, что кто-то трогает его за голову, и, подняв кверху руки, он нащупал две человеческие ноги в башмаках и чулках. Задрожав от страха, Санчо кинулся к другому дереву, но и тут с ним повторилось то же самое. Тогда он громко закричал, призывая Дон Кихота на помощь. Тот поспешил к нему, и на вопрос, что случилось и что его так напугало, Санчо ответил, что все деревья здесь полны человеческих ног. Дон Кихот ощупал деревья и, сразу сообразив, в чем дело, сказал Санчо:
— Тебе нечего бояться, потому что эти ноги, которые ты чувствуешь, хотя и не видишь их, без сомнения, принадлежат разбойникам и грабителям, повешенным на этих деревьях; именно здесь вешает их правосудие, по двадцать или по тридцать человек сразу, когда удается их поймать; а из этого я заключаю, что мы уже находимся неподалеку от Барселоны.
И действительно, догадка Дон Кихота оказалась правильной. Когда рассвело, они подняли глаза и увидели, что деревья покрыты, словно гроздьями, телами разбойников. Наступил день, и если раньше наших спутников испугали мертвецы, то теперь их еще более ужаснул вид сорока с лишним живехоньких разбойников, которые мигом их окружили, а затем на каталонском языке приказали им не двигаться с места и ждать, пока придет атаман. Дон Кихот был спешившись, его лошадь без узды, копье прислонено к дереву, — словом, он лишен был возможности защищаться; поэтому он счел за благо сложить руки и склонить голову, приберегая силы для лучших времен и обстоятельств.
Разбойники быстро обшарили осла и забрали все то, что было в дорожной сумке и чемодане; к счастью для Санчо, эскудо, полученные им от герцога, вместе с теми, которые он захватил из дому, были у него спрятаны в поясе, но все-таки эти добрые люди обыскали бы его всего, проверив, не запрятано ли у него чего-нибудь между кожей и мясом, если бы в эту минуту не подъехал атаман, человек с виду лет тридцати четырех, смуглый, крепко сложенный, роста скорей высокого, с важным выражением лица. Он был верхом на сильном коне, одет в стальную кольчугу, с четырьмя пистолетами по бокам (такими, какие в тех краях называются кремневиками). Видя, что его оруженосцы, — ибо так принято именовать людей, занимающихся этим ремеслом, — собираются грабить Санчо Пансу, он велел им остановиться; они немедленно повиновались, и таким образом пояс был спасен. Атаман весьма удивился, увидев копье, прислоненное к дереву, щит, брошенный на землю, и самого Дон Кихота, вид у которого был такой печальный и унылый, что он казался воплощением самой печали. Подойдя к нему, атаман сказал:
— Не печальтесь так, добрый человек; вы попали не к какому-нибудь свирепому Озирису, а к Роке Гинарту, который скорее сострадателен, чем жесток.
— Моя печаль, — ответил Дон Кихот, — происходит не от того, что я оказался в твоей власти, о доблестный Роке Гинарт, слава которого в этом мире беспредельна! — а от того, что по своей беспечности я был захвачен твоими солдатами врасплох, между тем как я обязан, согласно уставу странствующего рыцарства, к которому я принадлежу, жить в постоянной тревоге и всегда быть на страже самого себя; ибо знай, — о великий Роке! — что если бы они меня застали верхом на коне, с копьем и щитом в руке, им не легко было бы одолеть меня, потому что я — Дон Кихот Ламанчский, наполнивший славой своих деяний весь мир.
Тут Роке Гинарт понял, что Дон Кихот грешит скорее безумием, чем доблестью, и, хотя ему приходилось слышать имя нашего рыцаря, он никак не соглашался признать деяния Дон Кихота за истину и поверить, чтобы такие причуды могли овладеть человеческим сердцем; и он крайне обрадовался, что увидел воочию то самое, о чем раньше знал только понаслышке.
— Доблестный рыцарь, — сказал он ему, — не гневайтесь и не считайте злой невзгодой то, что с вами случилось: ведь вполне возможно, что из этих прискорбных обстоятельств ваш недобрый жребий выведет вас под конец к добру; ибо очень часто необычайными, невиданными, непостижимыми для людей путями небо ставит на ноги падших и обогащает бедняков.
Дон Кихот уже собирался поблагодарить его, когда оба они услышали позади себя шум, происходивший, казалось, от целого табуна лошадей; но на самом деле это была только одна лошадь, на которой скакал во весь опор юноша, на вид лет около двадцати, в зеленом шелковом камзоле с золотыми шнурами и в шароварах, со шляпой, украшенной перьями на валлонский манер, узких провощенных сапогах, с золоченой шпагой, кинжалом и шпорами, с маленьким мушкетом в руках и парой пистолетов у пояса. Роке обернулся на шум и увидел прекрасного всадника, который, подскакав к нему, сказал:
— Я ищу тебя, о благородный Роке, надеясь получить от тебя если не исцеление, то хотя бы облегчение моих страданий; и чтобы рассеять твое недоумение, — ибо ты, как я вижу, меня не узнал, — скажу тебе сразу: я — Клаудия Херо́нима, дочь Симо́на Форте, твоего близкого друга, приходящегося заклятым врагом Клауке́лю Торре́льясу, который вместе с тем и твой враг, потому что он принадлежит к враждебной тебе партии. Тебе известно, что у этого Торрельяса есть сын по имени Висенте Торрельяс — так, по крайней мере, он звался еще два часа тому назад. Чтобы сократить повесть моих несчастий, скажу тебе сразу, что сделал со мной этот юноша. Он увидел меня, стал ухаживать, я вняла ему, полюбила его тайно от моего отца; ибо нет на свете такой сдержанной и скромной женщины, которая не нашла бы с избытком времени, чтобы осуществить и исполнить то, чего ей сильно хочется. Словом, он обещал стать моим супругом, и я тоже поклялась принадлежать ему, хотя дальше этого мы не пошли. И вот, вчера я узнала, что, позабыв о данном мне слове, он женится на другой и что сегодня утром должна произойти их свадьба. От этого известия у меня помутилось в голове и терпение мое иссякло; и, так как мой отец сейчас в отлучке, я смогла одеться в это платье, которое ты на мне видишь, и, погнав коня, настигла дона Висенте в расстоянии одной мили отсюда; не тратя времени на жалобы и выслушивание его оправданий, я выстрелила в него из моего мушкета, а затем еще из обоих этих пистолетов и всадила в него, как мне думается, не меньше двух пуль, открыв дорогу, которою излилась, вместе с его кровью, моя честь. Я оставила его окровавленным на руках его слуг, которые не посмели и не смогли защитить его. А теперь я разыскала тебя, чтобы ты помог мне переправиться во Францию, где у меня есть родные, которые приютят меня, а вместе с тем я хочу просить тебя взять под свою защиту моего отца для того, чтобы многочисленные родичи дона Висенте не вздумали обрушить на несчастного свою жестокую месть.
Изумленный смелостью, пышным нарядом, изящной наружностью и приключением прекрасной Клаудии, Роке сказал ей:
— Сначала, сеньора, пойдем посмотрим, действительно ли умер твой враг; а после мы решим, что следует предпринять для тебя.
Дон Кихот, внимательно выслушавший рассказ Клаудии и ответ Роке Гинарта, сказал:
— Пусть никто не трудится защищать эту сеньору, ибо я беру эту заботу на себя; дайте мне моего коня, оружие и ждите меня здесь: я сейчас отыщу этого рыцаря и, живого или мертвого, заставлю его сдержать слово, данное этой красавице.
— Прошу никого в этом не сомневаться, — сказал Санчо, — потому что у моего господина очень легкая рука по части устройства браков: несколько дней тому назад он заставил жениться другого такого молодца, который тоже захотел изменить слову, данному им одной девушке; и, не случись того, что волшебники, преследующие моего господина, исказили обличье молодчика, превратив в лакея, эта девушка уже не была бы ею.
Роке, более занятый своими мыслями о прекрасной Клаудии, чем выслушиванием речей нашего рыцаря и его слуги, пропустил их мимо ушей и, велев своим оруженосцам возвратить Санчо все, что они стянули с Серого, приказал им вернуться на стоянку, где они провели последнюю ночь, а сам вместе с Клаудией поспешно отправился на поиски убитого или раненого дона Висенте. Они прибыли к тому месту, где Клаудия встретила его, и нашли там только следы недавно пролитой крови; но, поглядев по сторонам, они заметили на склоне холма нескольких человек и правильно угадали, что это и есть слуги дона Висенте, уносящие своего господина, живого или мертвого, — чтобы вылечить его или предать погребению; они погнали своих лошадей, торопясь настичь их, что им и удалось, так как те шли очень медленно. Они увидели дона Висенте на руках у его слуг, которых он слабым и угасающим голосом просил оставить его умереть на месте, так как боль от ран не позволяла ему двигаться дальше.
Клаудия и Роке, спрыгнув с коней, подошли к нему; увидев Роке, слуги перепугались, а Клаудия сильно смутилась при виде дона Висенте. Растроганная и вместе с тем суровая, она подошла, взяла его за руку и сказала:
— Если бы ты отдал мне, как обещал, эту руку, никогда бы ты не оказался в таком положении.
Раненый кабальеро открыл свои почти уже закатившиеся глаза и, узнав Клаудию, произнес:
— Я знаю, прекрасная и обманутая сеньора, что это ты меня убила, хотя кара эта мною не заслужена и не знаю, чем вызвана, ибо ни поступками, ни помыслами моими я никогда не желал тебя оскорбить и не оскорблял.
— Как, разве не правда, — воскликнула Клаудия, — что в это утро ты собирался венчаться с Леонорой, дочерью богача Бальвастро?
— Конечно, неправда, — ответил дон Висенте: — видно, моя злая судьба направила к тебе эту весть для того, чтобы ты, в порыве ревности, лишила меня жизни, — хоть я и почитаю счастливым свой жребий, расставаясь с жизнью в твоих руках и объятиях. И, чтобы ты уверилась в этой истине, дай мне свою руку и стань, если хочешь, моей супругой; ибо я не могу дать тебе большего удовлетворения за обиду, которая, по-твоему, была мною нанесена.
Клаудия пожала ему руку, но при этом ее сердце так сжалось, что она упала без чувств на окровавленную грудь Висенте, у которого начались в это время предсмертные судороги. Роке стоял в замешательстве, не зная, что́ предпринять. Слуги кинулись за водой, чтобы брызнуть им в лицо, и, принеся ее, стали их опрыскивать. Клаудия пришла в себя, но Висенте уже не оправился от судорог, потому что жизнь его оборвалась. Увидев это и убедившись, что ее милый скончался, Клаудия потрясла воздух стонами, взволновала небо своими жалобами, стала рвать на себе волосы, распустив их по ветру, раздирать свое лицо ногтями, изображая такую печаль и страданье, какую только может вместить истерзанное сердце.
— О жестокая и безрассудная женщина, — восклицала она, — с какой необдуманностью ты привела в исполнение свой злой умысел! О лютая ярость ревности, на какие пагубные дела ты толкаешь тех, кто приютил тебя в своей груди! О супруг мой, чья злая судьба, сделав тебя моим сокровищем, уготовила тебе, вместо брачного ложа, могилу!
Так ужасны и мучительны были стоны Клаудии, что даже у Роке выступили на глазах слезы, хотя ему никогда еще не случалось их проливать. Слуги плакали, Клаудия поминутно падала в обморок, и вся местность эта казалась обратившейся в приют печали и обитель скорби. Наконец Роке Гинарт приказал слугам дона Висенте отнести покойника в деревню его отца, находившуюся поблизости, чтобы там похоронить его. Клаудия объявила Роке, что хочет поступить в монастырь, где настоятельницей была ее тетка, и там окончить свои дни, посвятив себя иному супругу, высочайшему и бессмертному. Роке одобрил ее намерение и предложил проводить ее до того места, которое она укажет, обещав защитить ее отца от родни дон Висенте и от всех людей на свете, если они захотят его обидеть. Но Клаудия решительно отказалась от всяких проводов и, поблагодарив Роке в отменных выражениях за его заступничество, в слезах с ним простилась. Слуги дона Висента унесли его тело, а Роке вернулся к своим людям. Таков был конец любви Клаудии Херонимы. Но чему тут дивиться, если ткань ее плачевной истории была соткана неодолимой и жестокой силой ревности?
Роке Гинарт нашел своих оруженосцев в назначенном месте, а среди них нашел он и Дон Кихота, который, сидя верхом на Росинанте, держал к ним речь, убеждая их бросить жизнь, какую они вели, равно опасную как для души, так и для тела; но так как большинство из них были гасконцы, народ грубый и разнузданный, то речь Дон Кихота мало на них действовала. Подъехав поближе, Роке спросил Санчо Пансу, вернули ли ему полностью те сокровища и драгоценности, которые его люди взяли с Серого. Санчо ответил, что ему все вернули, кроме трех косынок, которых тремя городами не окупишь.
— Что ты там мелешь, приятель? — сказал один из разбойников; — они у меня, и вся-то цена им — три реала.
— Это правда, — произнес Дон Кихот, — однако мой оруженосец ценит их так высоко во внимание к особе, которая мне их дала.
Роке Гинарт велел отдать Санчо косынки, а затем, выстроив своих людей в ряд, велел разложить перед ними одежды, драгоценности, деньги, словом, все, что было награблено ими со времени последнего дележа добычи; и, быстро произведя оценку и переведя на деньги то, что нельзя было разделить, он распределил это между всеми членами своей шайки с такой справедливостью и точностью, что ни в чем не нарушил даже на самую малость дистрибутивное право. Покончив с этим и наградив, наделив и удовлетворив всех своих людей, Роке сказал Дон Кихоту:
— Если не соблюдать такой точности, никак бы с ними не ужиться.
На это Санчо заметил:
— Судя по тому, что я здесь вижу, справедливость — такая хорошая вещь, что приходится прибегать к ней даже среди воров.
Услыхав это, один из оруженосцев замахнулся прикладом своей аркебузы и, несомненно, размозжил бы ею голову Санчо, если бы Роке Гинарт, крикнув, не остановил его. Санчо обмер от страха и решил больше не раскрывать рта, пока находится среди этих людей.
В это время прибежал один (или несколько) из тех оруженосцев, которых расставляют как часовых на дорогах, чтобы они следили, кто там идет или едет, и докладывали своему начальнику обо всем, что случится.
— Сеньор, — сказал он, — по барселонской дороге движется большая толпа людей.
Роке его спросил:
— Ты разглядел, кто они: из тех, что нас ищут, или из тех, кого ищем мы?
— Из тех, кого ищем мы, — ответил оруженосец.
— В таком случае выступайте все, — сказал Роке, — и приведите ко мне их скорей, да так, чтобы ни один человек не ускользнул.
Оруженосцы ему повиновались, а Дон Кихот, Санчо и Роке, оставшись одни, стали ждать, кого они приведут. Обратившись к Дон Кихоту, Роке сказал:
— Необычайною должна была показаться сеньору Дон Кихоту та жизнь, которую мы ведем, необычайными и опасными — все наши дела и приключения; и это меня не удивляет, потому что, поистине, я и сам нахожу, что нет образа жизни более беспокойного и тревожного, чем наш. Меня привела к этому жажда мщения, имеющая власть смущать самые мирные сердца; по природе своей я человек сострадательный и благонамеренный, но, как я уже сказал, желание отомстить за одно нанесенное мне оскорбление настолько превзошло все мои добрые наклонности, что я упорствую и продолжаю вести такую жизнь наперекор и назло моему собственному разуму; и, поскольку одна бездна влечет к себе другую и один грех тянет за собой другой, мои мщения так переплелись между собой, что я мщу уже не только за мои, но и за чужие обиды; но по милости Господа я, хоть и вижу себя погрязшим в лабиринте своих заблуждений, все же не теряю надежды выбраться из него в гавань спасения.
С удивлением слушал Дон Кихот эти складные, разумные речи Роке, потому что он не думал, чтобы среди людей, ремесло которых — разбойничать, грабить и убивать, мог найтись человек, способный так здраво рассуждать. Он ответил ему:
— Сеньор Роке, сознание своей болезни и готовность принимать лекарства, прописываемые врачом, — уже начало исцеления; раз ваша милость больна и сознает свой недуг, Небо, или, лучше сказать, Бог, который является нашим врачом, пропишет вам лекарства, которые вас исцелят, — лекарства, которые исцеляют постепенно, а не внезапно и не чудом; и еще прибавлю, что разумные грешники гораздо ближе к исправлению, чем неразумные; и так как вы, ваша милость, выказали в своей речи мудрость, то я скажу вам: мужайтесь и надейтесь на облегчение недуга вашей совести; и, если ваша милость желает сократить путь и скорее выйти на стезю спасения, пойдемте со мной: я вас научу быть странствующим рыцарем, на долю которого выпадает столько тягот и невзгод, что, послужив вам покаянием, они мигом приведут вас в рай.
Роке улыбнулся совету Дон Кихота и, переменив разговор, рассказал трагическое приключение Клаудии Херонимо, чем крайне расстроил Санчо, который не остался нечувствителен к красоте, смелости и изяществу молодой девушки.
Тем временем возвратились разбойники, посланные за добычей; они привели с собой двух кабальеро верхом на конях, двух пеших паломников, карету, в которой ехало несколько женщин, в сопровождении шести, или около того, пеших и конных слуг, и, наконец, двух погонщиков мулов, прислуживавших всадникам. Оруженосцы окружили их со всех сторон, и как побежденные, так и победители хранили глубокое молчание, ожидая, когда заговорит великий Роке Гинарт. Он спросил у всадников, кто они такие, куда едут и сколько у них при себе денег. Один из кабальеро ответил:
— Сеньор, мы оба капитаны испанской пехоты; наши отряды находятся в Неаполе, и мы едем в Барселону, чтобы погрузиться там на четыре галеры, отплывающие, как говорят, в Сицилию; у нас есть двести или триста эскудо, и, имея их, мы считали себя богатыми и довольными своей судьбой, так как бедным солдатам не приходится мечтать о бо́льших сокровищах.
Те же самые вопросы, что и капитанам, Роке задал паломникам; они ему ответили, что намеревались отплыть в Рим и что у них обоих найдется, может быть, шестьдесят реалов. Роке осведомился также, кто едет в карете, куда и сколько у путешественниц денег; на это один из конных слуг ответил:
— В этой карете едет моя сеньора, донья Гиома́р де Киньо́нес, жена верховного судьи в Неаполе, а с нею ее маленькая дочь, служанка и дуэнья; сопровождают их шестеро слуг, а денег у них с собой шестьсот эскудо.
— Таким образом, — сказал Роке Гинарт, — у нас здесь девятьсот эскудо и шестьдесят реалов, а солдат у меня около шестидесяти. Посмотрим, сколько придется на человека: я что-то плохо считаю.
Услышав это, грабители громко закричали:
— Да здравствует долгие годы Роке Гинарт, назло негодяям, ищущим его гибели!
Капитаны не могли скрыть своего огорчения, жена верховного судьи опечалилась, да и у паломников стали лица невеселы, когда они увидели, что их хотят лишить их имущества. С минуту продержал их Роке в таком замешательстве, а затем, не желая длить их печали, которую можно было заметить на расстоянии аркебузного выстрела, обратился к капитанам и сказал:
— Сеньоры капитаны, не соблаговолят ли ваши милости одолжить мне шестьдесят эскудо? А у супруги верховного судьи я попрошу восемьдесят, чтобы удовлетворить людей из моего отряда. Вы ведь знаете, священник тем и живет, что обедни поет. А затем вы все можете спокойно и беспрепятственно продолжать свой путь, получив от меня охранный лист, чтобы в случае, если вас встретит какой-нибудь другой из моих отрядов, рассыпанных в этой местности, мои люди не причинили вам зла, потому что я никогда не обижаю ни солдат, ни женщин, особенно, если они знатного рода.
Оба капитана принялись без конца, в самых красноречивых выражениях, благодарить Роке за ту щедрость и великодушие, с какими он оставил им их собственные деньги. Сеньора донья Гиома́р де Киньо́нес хотела выскочить из кареты и поцеловать руки и ноги великого Роке; но он этого не допустил, а вместо того сам попросил у них прощения за причиненное им насилие, которое он вынужден был совершить, выполняя требования своего тяжелого ремесла. Супруга верховного судьи приказала одному из своих слуг немедленно отсчитать восемьдесят эскудо, приходившихся на ее долю, и капитаны тоже вручили свои шестьдесят. Паломники уже готовы были отдать свои жалкие крохи, но Роке попросил их не беспокоиться и, обратившись к своим людям, сказал:
— Каждый из вас получит из этих денег по два эскудо, а из тех двадцати, что остаются, десять мы отдадим паломникам, а другие десять — оруженосцу этого рыцаря, чтобы он помянул добрым словом свое приключение.
— Когда ему принесли письменные принадлежности, которые он всегда возил с собой, Роке написал охранный лист на имя начальников своих отрядов; а затем, попрощавшись с пленниками, он отпустил их на свободу, приведя их в восхищение своим благородством, изящным видом и необычайностью своих поступков, делавшими его похожим скорее на Александра Великого, чем на отъявленного разбойника.
Один из оруженосцев сказал на своем гасконско-каталонском языке:
— Нашему капитану больше пристало быть мнихом, чем разбойником. Если он и дальше захочет проявлять такую щедрость, пусть делает это за счет своего имущества, а не нашего.
Несчастный произнес это не так тихо, чтобы Роке его не услышал; выхватив меч, он раскроил дерзкому голову почти надвое, прибавив при этом:
— Вот как я наказываю наглецов, не умеющих держать язык на привязи.
Все оцепенели от ужаса, и никто не посмел вымолвить ни слова: в такой покорности держал их атаман.
Отойдя в сторону, Роке написал письмо к одному своему приятелю в Барселоне, извещая его о том, что при нем сейчас находится знаменитый Дон Кихот Ламанчский, тот самый странствующий рыцарь, о котором столько рассказывают; он прибавлял еще, что это — самый забавный и вместе с тем самый рассудительный человек на свете, и обещал через четыре дня, а именно в праздник святого Иоанна Крестителя, доставить его в полном вооружении и верхом на Росинанте на городскую набережную вместе с его оруженосцем, Санчо Пансой, верхом на осле; пусть он уведомит об этом их друзей Ниарро, чтобы хорошенько их позабавить; он, Роке, хотел бы лишить этого удовольствия Каделлей, своих врагов, но сделать это никак невозможно, потому что разумные безумства Дон Кихота и остроты его оруженосца Санчо Пансы не могут не доставить развлечения всему свету.
Роке отдал это письма одному из своих оруженосцев, и тот, сбросив свой разбойничий наряд и надев крестьянское платье, пробрался в Барселону и передал это письмо лицу, которому оно было предназначено.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.