Глава LXII
повествующая о приключении с волшебной головой и о другой чепухе, о которой нельзя не рассказать
Дон Антонио Морено, — так звался хозяин Дон Кихота, — богатый и неглупый кабальеро, любитель прилично и мило повеселиться, заполучив к себе Дон Кихота, стал придумывать, как бы ему, без обиды для нашего рыцаря, заставить его явным образом проявить свое безумие: потому что плоха та шутка, от которой кости болят, и мало похвальна забава, связанная с ущербом для другого. Первым делом он велел освободить Дон Кихота от доспехов, а затем, когда тот остался в своем узком верблюжьем камзоле (не раз уже нами упомянутом и описанном), он вывел его на балкон своего дома, выходивший на одну из самых больших улиц города, напоказ всему народу и мальчишкам, глазевшим на него, как на обезьяну. И снова перед Дон Кихотом начали гарцовать разряженные всадники, словно они разоделись для него одного, а не для того, чтобы украсить собою праздник. А Санчо был в полном восторге; ему казалось, что он непонятным и неожиданным образом попал снова на свадьбу Камачо или в дом дона Диэго де Миранда, или в герцогский замок.
В этот день у дона Антонио обедало несколько его друзей, и все они оказывали почет Дон Кихоту, обращаясь с ним, как со странствующим рыцарем; а он не помнил себя от радости, тщеславия и удовольствия. Шутки Санчо были столь великолепны, что ему буквально смотрели в рот все слуги дома, а заодно и все прочие его слушатели. Когда общество уселось за стол, дон Антонио сказал Санчо:
— До нашего сведения дошло, мой милый Санчо, что вы так любите сладкий курник и фрикадельки, что когда вы не можете их доесть, то прячете себе за пазуху, про запас.
— Нет, сеньор, это неправда, — ответил Санчо, — я человек очень опрятный и совсем не обжора; и мой господин Дон Кихот, сидящий здесь с вами, может подтвердить, что, иной раз, мы пригоршней желудей или орехов питались целую неделю. Случается, правда, что, когда мне дают коровку, я бегу за веревкой, — я хочу сказать, что я ем все, что мне подают, и всегда приноравливаюсь к обстоятельствам; и если кто скажет, что я неопрятен и всегда обжираюсь, считайте, что он промахнулся, — я бы, конечно, выразился иначе, если бы не мое уважение к присутствующим здесь почтеннобородым особам.
— Поистине, — сказал Дон Кихот, — опрятность и умеренность, проявляемые Санчо в еде, достойны быть записанными и вырезанными на бронзовых таблицах для увековечения их в памяти грядущих веков. Правда, когда он голоден, он бывает слегка прожорлив, потому что ест он тогда проворно и работает обеими челюстями; но опрятность он всегда соблюдает, и когда он был губернатором, то научился кушать изысканно: он даже виноград и гранатовые зернышки ел вилкой.
— Как! — воскликнул дон Антонио, — Санчо был губернатором?
— Да, — ответил Санчо, — я был губернатором острова, называющегося Баратария. Десять дней я управлял им в свое полное удовольствие; и за эти десять дней я утратил душевный покой и научился презирать губернаторство; я сбежал оттуда, провалился в подземелье, где уже думал, что погибну, и спасся только чудом.
Дон Кихот подробно рассказал всю историю губернаторства Санчо, чем доставил своим слушателям большое наслаждение.
Когда убрали со стола, дон Антонио взял Дон Кихота за руку и провел его в уединенный покой, где находился только столик, с виду из яшмы, на ножке из того же камня; на столике этом стояла голова, как будто бронзовая, изготовленная наподобие бюстов римских императоров. Дон Антонио прошелся несколько раз с Дон Кихотом по комнате мимо столика, а затем сказал:
— Теперь, сеньор Дон Кихот, когда я уверен, что никто нас не видит и не слышит и дверь сюда заперта, я хочу рассказать вашей милости о самом редкостном приключении — или, лучше сказать, диковинном случае, какой только можно вообразить, — с условием, что то, что я сообщу вашей милости, вы сохраните в величайшей тайне.
— Клянусь, — ответил Дон Кихот, — и для большей верности готов прикрыть свою клятву каменной плитой; ибо знайте, ваша милость, сеньор дон Антонио (Дон Кихот успел уже узнать имя своего хозяина), что вы говорите с человеком, у которого есть уши, чтобы вас слушать, но нет языка, чтобы разгласить слышанное; и потому ваша милость может спокойно излить все, что у нее на душе, в мою душу, в полной уверенности, что это канет в бездну молчания.
— Полагаясь на ваше слово, — сказал дон Антонио, — я сейчас расскажу и покажу вашей милости нечто такое, что приведет ее в изумление, и тем самым несколько облегчу свою муку, происходящую от того, что мне не с кем поделиться своей тайной, доверить которую можно не всякому.
Дон Кихот горел нетерпением узнать, к чему приведут все эти предисловия. Тогда дон Антонио взял его за руку, заставил ощупать бронзовую голову, весь столик и даже его ножку, а затем сказал:
— Голова эта, сеньор Дон Кихот, сделана и изготовлена одним из величайших колдунов и чародеев на свете, как мне кажется, поляком по происхождению и учеником знаменитого Эскотильо, о котором рассказывают столько чудес; живя у меня в доме, он за тысячу эскудо, которые я ему дал, смастерил мне эту голову, имеющую такое свойство и способность, что она отвечает на все вопросы, сказанные ей на ухо. Он чертил фигуры, писал знаки, наблюдал звезды, точки и в конце концов соорудил эту голову с тем совершенством, в котором вы убедитесь завтра; ибо сегодня пятница, а по пятницам она молчит, и потому придется подождать до завтра. А за это время ваша милость обдумает, о чем ее спросить; потому что мне известно по собственному опыту, что она правдиво отвечает на все вопросы.
Такая способность и свойство статуи привели в изумление Дон Кихота, который не решался поверить словам дона Антонио; но так как до проверки этого на опыте оставалось ждать недолго, он воздержался от всяких замечаний, ограничившись выражением благодарности своему хозяину за то, что тот открыл ему столь великую тайну. Они вышли из комнаты, которую дон Антонио запер за собою на ключ, и вернулись в залу, где продолжали сидеть другие гости. А за это время Санчо успел им рассказать множество приключений и происшествий, случившихся с его господином.
В тот же вечер Дон Кихоту предложили проехаться по городу, без доспехов, в домашнем платье и в длинном плаще из рыжего сукна, под которым в эту пору года вспотел бы даже лед. А слугам был отдан приказ занимать Санчо, чтобы удержать его дома. Дон Кихот ехал не на Росинанте, а на высоком муле с плавной поступью и в богатой сбруе. На рыцаря надели плащ, а сзади, незаметно для него, прикрепили пергамент, на котором крупными буквами было написано: «Се — Дон Кихот Ламанчский». В продолжение всей прогулки надпись эта привлекала внимание прохожих, которые читали вслух: «Се — Дон Кихот Ламанчский», — приводя Дон Кихота в изумление от того, что столько людей, глядящих на него, называют его по имени, словно хорошо его знают; и, обратясь к дону Антонио, который ехал с ним рядом, он сказал:
— Великое преимущество заключает в себе странствующее рыцарство, доставляя всесветную славу и известность тем, кто этим делом занимается. Как же иначе объяснить, сеньор дон Антонио, что все население этого города, вплоть до мальчишек, знает меня, хотя никогда раньше и не видело?
— Это правда, сеньор Дон Кихот, — ответил дон Антонио: — как пламя нельзя спрятать или прикрыть, так и доблести человеческие не могут пребывать в неизвестности; а из всех доблестей те, которые приобретаются воинскими подвигами, побеждают и затмевают все остальные.
И вот, случилось, что в то время, как Дон Кихот торжественным и уже описанным нами образом ехал по улице, какой-то кастилец, прочтя надпись на его спине, громко воскликнул:
— Черт бы тебя побрал, Дон Кихот Ламанчский! Как это ты добрался сюда, не подохнув от бесчисленных ударов, сыпавшихся тебе на спину! Ты ведь полоумный! Если бы ты безумствовал втихомолку, сидя в своем углу, это было бы еще полбеды; но ты обладаешь свойством сводить с ума и сбивать с толку всех, кто с тобой встречается и разговаривает: достаточно посмотреть на этих сеньоров, которые тебя сопровождают! Возвращайся, сумасшедший, к себе домой; займись там хозяйством, присматривай за женой и детьми и брось эти дурачества, которые калечат твой мозг и мутят рассудок.
— Идите, любезный, своей дорогой, — сказал ему дон Антонио, — не лезьте с вашими советами, которых не спрашивают. Сеньор Дон Кихот Ламанчский находится в полном рассудке, да и мы, его сопровождающие, не дураки; высокие достоинства всегда заслуживают почета, где бы они ни встретились; убирайтесь к дьяволу и не суйтесь, куда вас не просят.
— Провалиться мне, коль ваша милость не права, — ответил кастилец, — ведь давать советы этому молодцу — то же, что бить кулаком по ножу; а все-таки обидно становится, что светлый ум, который он обычно во всем остальном проявляет, вязнет в тине этого странствующего рыцарства; но пусть я и все мое потомство уберется к дьяволу, как выразилась ваша милость, если я отныне (проживи я даже столько, сколько Мафусаил) дам кому-нибудь совет, хотя бы он его и спрашивал.
Советчик удалился, и прогулка продолжалась; но под конец образовалось такое скопище мальчишек и всякого другого люда, старавшегося прочесть надпись, что дон Антонио принужден был убрать ее, сделав вид, что он снимает что-то совсем другое.
Наступила ночь, и все вернулись домой; там их ждали дамы, собравшиеся на бал, потому что жена дона Антонио, сеньора знатного рода и очень веселая, красивая и разумная, позвала к себе нескольких своих приятельниц, чтобы они почтили ее гостя и позабавились его невиданным безумием. Приглашенные пришли, и после роскошного ужина, почти уже в десять часов вечера, начался бал. Среди дам нашлись две большие проказницы и резвушки, которые, храня полную пристойность, проявляли изрядную бойкость по части веселых и вполне безобидных шуток. Они до того пристали к Дон Кихоту, заставляя его танцевать с ними, что измучили не только его тело, но и душу. Удивительное зрелище являла собою его длинная, вытянутая, костлявая, желтая фигура, стиснутая узким платьем, неуклюжая и, главное, отнюдь не проворная! Дамы, словно тайком, за ним ухаживали, а он, так же втихомолку, старался от них отделаться; но, видя, что они не отстают, он наконец громко воскликнул:
— Fugite, partes adversae! 1 Оставьте меня в покое, дурные помыслы! Ищите, сеньоры, осуществления ваших желаний в другом месте, ибо владычица моих желаний, несравненная Дульсинея Тобосская, не допускает, чтобы мысль о ком-нибудь другом, кроме нее, покорила и подчинила меня.
И, произнеся это, он опустился на пол посреди зала, разбитый и измученный своими танцевальными упражнениями. Дон Антонио велел отнести его на руках в постель, и первым, кто прибежал к нему, был Санчо, воскликнувший:
— Не в добрый час, господин хозяин, пустились вы в пляс! Неужели вы думаете, что все храбрецы должны быть танцорами и все странствующие рыцари — плясунами? Если вы так думаете, то, поверьте, вы сильно ошиблись: есть люди, которым легче убить великана, чем красиво подпрыгнуть в воздухе. Если бы дело шло о такой пляске, где нужно руками нашлепывать башмаки, я бы вас еще заменил, потому что я отплясываю ее, как орел; но в этих барских танцах я ни черта не смыслю.
Этими и им подобными речами Санчо сильно рассмешил всех гостей; затем он уложил своего господина в постель и хорошенько его укутал, чтобы, пропотев, тот излечился от своей танцевальной простуды.
На другой день дон Антонио решил произвести опыт с волшебной головой и — вместе с Дон Кихотом, Санчо, еще двумя приятелями и обеими дамами, которые накануне так измучили Дон Кихота танцами, а затем остались ночевать у хозяйки дома, — заперся в комнате, где была голова. Он сообщил им о ее свойствах и, попросив строго хранить тайну, объявил, что сегодня хочет в первый раз испытать способности этой волшебной головы. Кроме двух друзей дона Антонио, никто не был посвящен в секрет ее изготовления, а если бы дон Антонио не ознакомил их с ним, они, несомненно, пришли бы в такое же изумление, как и все остальные, — так тщательно и искусно голова была сделана.
Первым наклонился к уху головы сам дон Антонио; он спросил ее тихо, но все же так, что все его услышали:
— Скажи мне, голова, силою чар, в тебе заключенных, о чем сейчас я думаю?
На это голова, не разжимая губ, ответила вполне ясно и отчетливо, так что все могли ее расслышать:
— Я не читаю мыслей.
Все были этим поражены, так как ни около столика, ни во всей комнате не было живой души, которая могла бы ответить вместо головы.
— Сколько нас здесь человек? — снова спросил дон Антонио.
— Здесь присутствуешь, — был ему ответ, — ты с двумя друзьями, твоя жена, две ее приятельницы и знаменитый рыцарь по имени Дон Кихот Ламанчский со своим оруженосцем Санчо Пансой.
Поистине, тут было чему удивиться! У всех присутствующих от страха волосы на голове встали дыбом. А дон Антонио, отойдя немного от головы, сказал:
— Теперь мне ясно, что меня не обманул человек, продавший тебя, о мудрая, говорящая и отвечающая, дивная голова! Пусть подходят другие и спрашивают ее, о чем пожелают.
Так как женщины обычно бывают нетерпеливы и любопытны, к голове быстро подошла одна из приятельниц жены Антонио и задала такой вопрос:
— Скажи, голова, как мне сделаться красавицей?
На это был ответ:
— Будь нравственной.
— С меня этого довольно, — сказала вопрошавшая.
Затем подошла ее подруга и спросила:
— Мне хотелось бы знать, голова, любит ли меня по-настоящему муж?
Голова ответила:
— Суди сама по его обращению с тобой, и тебе это будет ясно.
Замужняя дама отошла от головы и сказала:
— Чтобы получить такой ответ, не стоило спрашивать; всякому понятно, что о чувствах человека можно заключить по его поступкам.
Вслед затем подошел один из двух друзей дон Антонио и спросил:
— Кто я такой?
— Ты сам это знаешь, — был ему ответ.
— Я спрашиваю тебя не об этом; я хочу проверить, знаешь ли ты меня?
— Знаю, — ответила голова, — ты дон Педро Норис.
— Большего мне не надо; этого достаточно, чтобы убедить меня, о голова, что ты все знаешь.
Он отошел, а к голове приблизился второй приятель дона Антонио, который спросил:
— Скажи мне, голова, какие желания у моего сына, наследника всего моего имущества?
— Я уже сказала, — был ему ответ, — что не умею читать о желаниях; но все же могу тебе сказать, что твой сын желает тебя похоронить.
— Правильно, — ответил кабальеро: — это я сам вижу воочию и, можно сказать, осязаю.
И больше он ничего не спрашивал. Подошла жена дона Антонио и сказала:
— Не знаю, голова, о чем мне спросить тебя. Одно только желала бы я знать: долго ли, мне на радость, проживет мой дорогой муж?
Ответ был:
— Долго, потому что его здоровье и умеренный образ жизни сулят ему много лет жизни, которую другие часто сокращают излишествами.
Подошел Дон Кихот и спросил:
— Скажи мне, на все отвечающая голова, правда или сон все то, что, по моим словам, случилось со мной в пещере Монтесиноса? Даст ли себе Санчо все назначенные ему удары? Будут ли сняты чары с Дульсинеи?
— Насчет пещеры, — был ему ответ, — многое можно было бы сказать: есть и правда и сон; бичевание Санчо будет подвигаться вперед медленно; чары будут в свое время сняты с Дульсинеи.
— С меня довольно, — сказал Дон Кихот: — если только я увижу Дульсинею расколдованной, я буду считать, что все, чего я себе могу пожелать, уже совершилось.
Последним подошел к голове Санчо спросивший следующее:
— А ну-ка, голова, получу ли я еще раз губернаторство? Выбьюсь ли из жалкого положения оруженосца? Увижу ли мою жену и детей?
Ответ был:
— Ты будешь губернатором в своем доме; и если вернешься туда, то увидишь свою жену и детей; покончив же со своей службой, ты перестанешь быть оруженосцем.
— Нечего сказать — ответ! — вскричал Санчо. — Я бы на это так сказал: ни дать ни взять пророчество Перогрульо.
— Болван! — сказал Дон Кихот. — А что же ты желал, чтобы тебе ответили? Недостаточно тебе, что ответы головы в точности соответствуют заданным вопросам?
— Вполне достаточно, — промолвил Санчо, — а все-таки мне хотелось бы получить от нее ответ пояснее и поподробнее.
Этим закончились вопросы и ответы, но не прекратилось изумление, охватившее всех, кроме двух друзей дона Антонио, знавших, в чем дело. А в чем было дело — это Сид Амет Бененхели сразу же объяснил, не желая, чтобы весь мир пребывал в недоумении и полагал, что здесь скрывается какое-то колдовство и необычная тайна. Он сообщает, что дон Антонио Морено, видевший в Мадриде подобную голову, изготовленную одним резчиком, сделал такую же у себя дома, чтобы развлекаться и удивлять невежд; а механизм состоял вот в чем. Доска столика была из дерева, расписанного и раскрашенного под яшму, так же как и ножка его с четырьмя орлиными лапами, выступавшими из нее для устойчивости. Голова, похожая на бюст, с лицом римского императора, выкрашенная под бронзу, была внутри полая, совершенно так же, как и доска столика, в которую она была так плотно вставлена, что не видно было и следа соединения. Ножка стола была тоже полая, являясь продолжением груди и горла головы, и все это сообщалось с другой комнатой, находившейся под той, где помещалась голова. Через всю эту полость, образуемую ножкой столика, его доской, грудью и горлом статуи, была проведена жестяная трубка, очень искусно, так что никто не мог ее заметить. В нижней комнате, сообщавшейся с верхней, прятался человек, который и отвечал на вопросы, приложив рот к жестяной трубке, так что голос шел, как по рупору, вниз и вверх, звуча вполне ясно и отчетливо; и, таким образом, невозможно было открыть обман. Ответы давал племянник дон Антонио, студент, очень умный и находчивый; и так как дядя предупредил его о том, кто войдет вместе с ним в этот день в комнату, где стоит голова, то ему нетрудно было быстро и ловко ответить на первый вопрос; а на другие он уже отвечал наугад, и так как он был человек сообразительный, то это вышло у него удачно. Сид Амет сообщает еще, что этот замечательный механизм действовал еще дней десять или двенадцать; но когда по городу разнесся слух, что в доме дон Антонио находится волшебная голова, отвечающая на все вопросы, то хозяин ее, побаиваясь, как бы это не дошло до сведения вечно бдительных охранителей святой нашей веры, сам сообщил инквизиторам, как это у него устроено, и тогда они приказали ему немедленно эту голову уничтожить, дабы она не служила соблазном для невежественной толпы; но в глазах Дон Кихота и Санчо Пансы голова так и осталась волшебной и дающей ответы, гораздо больше удовлетворявшие Дон Кихота, чем Санчо.
Местные кабальеро, желая угодить дону Антонио, а также почтить Дон Кихота и дать ему случай проявить свои чудачества, приказали устроить через шесть дней скачки с кольцами; однако они не состоялись по причине, которая будет указана. Дон Кихоту захотелось прогуляться по городу запросто и пешком, так как он боялся, что если поедет верхом, то за ним опять погонятся мальчишки; и вот, вместе с Санчо и еще двумя слугами, которых приставил к нему дон Антонио, он вышел из дому. Случилось, что, проходя по какой-то улице, Дон Кихот поднял глаза и увидел надпись крупнейшими буквами над дверью одного дома: «Здесь печатают книги»; он этому крайне обрадовался, потому что до сих пор не видел ни одной печатни; и ему захотелось узнать, как они устроены. Он вошел внутрь со всеми своими провожатыми и увидел, как в одном месте печатают, в другом вычитывают текст, здесь набирают, там поправляют, — словом, увидел тот распорядок, какой можно наблюдать в больших печатнях. Подойдя к одному из ящиков, Дон Кихот спросил, что тут делается; рабочие ему объяснили, он подивился и отправился дальше. Затем он подошел к одному рабочему и спросил, что он делает. Тот ответил:
— Сеньор, вот этот кабальеро, — и он указал на человека весьма представительной наружности и прилично одетого, стоявшего рядом с ним, — перевел одну книгу с тосканского на наш язык, и я ее набираю для печати.
— Какое заглавие у этой книги? — спросил Дон Кихот.
На это писатель ответил:
— Сеньор, книга на тосканском языке называется: Le Bagatele.
— А что значит по-нашему Le Bagatele? — спросил Дон Кихот.
— Le Bagatele — ответил писатель, — это значит: Безделушки; но, несмотря на свое скромное название, эта книга содержит и заключает в себе вещи очень хорошие и значительные.
— Я знаю немного по-тоскански, — сказал Дон Кихот, — и могу похвалиться, что в состоянии спеть несколько стансов из Ариосто. Но скажите, ваша милость, сеньор мой, вопрос этот я вам задаю не для того, чтобы проверить ваши знания, но из одной только любознательности: встречается ли в этом произведении слово piсata?
— Да, несколько раз, — ответил писатель.
— А как ваша милость переводит его? — спросил Дон Кихот.
— Да как же его перевести иначе, чем словом горшок!
— Черт побери! — воскликнул Дон Кихот. — Ваша милость — знаток в тосканском языке! Я готов поручиться, что там, где по-тоскански сказано piace, ваша милость пишет угодно, где piъ, там — больше, su переводит — вверху, а giъ — внизу.
— Конечно, — ответил писатель, — ведь это и есть правильные значения.
— Готов поклясться, — сказал Дон Кихот, — что вы, ваша милость, неизвестны в свете, ибо свет плохо умеет награждать таланты и достойные труды. Сколько дарований таким путем заглохло! Сколько гениев погибло! Сколько достоинств презрено! Но все же мне кажется, что переводить с одного языка на другой, если только это не перевод с царственных языков — греческого или латинского, — то же, что рассматривать фламандские ковры с изнанки: хоть и видишь фигуры, они все же затуманены покрывающими их нитями, и пропадает вся окраска и гладкость лицевой стороны; при этом перевод с легких языков так же мало требует ума или стиля, как переписка или снимание копий с бумаг. Я не делаю, однако, вывода из этого, что ремесло переводчика — мало похвальное занятие, ибо есть много других дел, худших и менее почетных, которыми занимаются люди. Но все сказанное мною не относится к двум замечательным переводчикам — доктору Кристо́балю де Фигеро́а, переводчику Верного Пастуха, и дон Хуану де Ха́уреги, переводчику Аминты, творения коих таковы, что не знаешь, где перевод и где подлинник. Однако скажите, ваша милость, вы эту книгу печатаете на свой счет или уже запродали права на нее какому-нибудь книготорговцу?
— Я печатаю ее на свой счет, — ответил писатель, — и рассчитываю заработать не меньше тысячи дукатов на одном первом издании ее, которое выйдет в количестве двух тысяч оттисков и будет мигом раскуплено по шести реалов за книгу.
— Хорош расчет, нечего сказать! — воскликнул Дон Кихот. — Видно, ваша милость не знает хитростей и уловок издателей, которые всегда действуют заодно. Могу вас уверить, что, когда у вас окажутся на плечах эти две тысячи оттисков, у вас так кости заломит, что вы ужаснетесь, особенно, если книга чуточку скользкая и очень занозистая.
— Так что же мне делать, по-вашему? — вскричал писатель, — подарить ее, что ли, издателю, который даст мне за право печатания три мараведи да еще будет воображать, что облагодетельствовал меня? Я печатаю свои книги не для славы, потому что я уже достаточно всем известен своими произведениями: я ищу барыша, без которого всякая слава ни гроша не стоит.
— Да пошлет Бог удачу вашей милости, — сказал Дон Кихот.
И он подошел к другому месту, где исправляли один из листов книги, озаглавленной: Светоч души, увидев ее, Дон Кихот сказал:
— Вот такие книги, хоть их уж и не мало выпущено, следует печатать, потому что много есть грешных людей на земле и требуется несметное количество света, чтобы озарить блуждающих во тьме.
Он пошел дальше и увидел, что там тоже исправляют какую-то книгу. Дон Кихот осведомился о ее заглавии, и ему ответили, что книга называется: Вторая часть хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского — и что сочинил ее некий автор, проживающий в селении Тордеси́льяс.
— Мне эта книга уже знакома, — сказал Дон Кихот, — и, по правде-совести говоря, я думал, что она уже сожжена и обращена в пепел за ее нелепость; но и для нее, как и для всякой свиньи, наступит день святого Мартина, потому что выдуманные истории хороши и занимательны только тогда, когда они приближаются к правде или похожи на нее, а правдивые истории тем лучше, чем больше в них правды.
И, сказав это, он с явным негодованием вышел из печатни.
В тот же самый день дон Антонио задумал показать Дон Кихоту галеры, стоявшие в гавани, чему Санчо крайне обрадовался, так как он ни разу в жизни не видел галер. Дон Антонио уведомил начальника эскадры, что в этот вечер он приведет осматривать галеры своего гостя, знаменитого Дон Кихота Ламанчского, о котором уже прослышали и начальник эскадры и все местные жители. А о том, что случилось при этом, мы расскажем в следующей главе.
1
Формула изгнания беса, типа «Изыди, сатана!» (лат.).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.