Глава LXIII
о беде, случившейся с Санчо Пансой во время осмотра галер, и о необычайном приключении с прекрасной мавританкой
Дон Кихот долго раздумывал по поводу ответа волшебной головы, но ничто не наталкивало его на мысль об обмане; и все время он вспоминал обещание, казавшееся ему непреложным, что с Дульсинеи будут сняты чары. Он повторял себе это без конца и радовался в душе, надеясь вскоре увидеть осуществление этого. А Санчо, несмотря на известную нам нелюбовь его к губернаторству, мечтал о том, чтобы снова повелевать и внушать другим повиновение: такова горькая участь человека, отведавшего власти, хотя бы даже и шуточной.
Итак, в этот вечер хозяин дома, дон Антонио, его два друга, Дон Кихот и Санчо отправились на галеры. Начальник эскадры, извещенный о предстоящем приходе двух знаменитостей, Дон Кихота и Санчо, ожидал их с большим удовольствием. Едва они прибыли на берег, как тотчас же на всех галерах были убраны тенты и заиграли гобои; затем спустили на воду ялик, устланный роскошными коврами и красными бархатными подушками; и, как только Дон Кихот ступил в него ногой, с борта адмиральской галеры грянул пушечный выстрел, на который откликнулись все другие галеры, а когда Дон Кихот поднялся на палубу по сходням правого борта, вся команда приветствовала его троекратным возгласом: «У-у-у!», издаваемым в тех случаях, когда галеру посещает какая-нибудь очень важная особа. Генерал (так мы будем называть знатного валенсианского кабальеро, командовавшего галерой) подал Дон Кихоту руку и обнял его со словами:
— Этот день я отмечу белым камнем, как один из счастливейших, без сомнения, в моей жизни, в ознаменование того, что сегодня я увидел сеньора Дон Кихота Ламанчского, вмещающего и воплощающего в себе всю доблесть странствующего рыцарства.
На это Дон Кихот ответил в столь же изысканных выражениях, крайне обрадованный тем, что его так почтительно принимают. Все перешли на корму, богато убранную, и сели на скамейках, расположенных вдоль бортов; боцман прошелся между рядами гребцов и свистком подал им знак скинуть куртки, что и было исполнено в мгновенье ока. Увидев столько обнаженных людей, Санчо обомлел, но его изумление еще более возросло при виде той быстроты, с какою поставили тент: словно все дьяволы были тут на работе. Но все это были пирожки да печатные пряники по сравнению с тем, о чем я расскажу сейчас. Санчо сидел у правого борта, рядом с первым гребцом; и вдруг этот гребец, заранее наученный, что ему делать, схватил Санчо и поднял его на руки, а вся команда уже была наготове и не дремала, и тут Санчо стал перелетать с рук на руки, вдоль правого борта, с такой быстротой, что у бедняги помутилось в глазах, и ему казалось, что его швыряют какие-то демоны, пока, наконец, прогуляв его таким же манером вдоль всего левого борта, они не опустили его на корму. Горемыка свалился, весь разбитый, задыхаясь, обливаясь холодным потом, не понимая, что такое с ним произошло. Дон Кихот, видевший бескрылый полет Санчо, спросил генерала, не в обычае ли у них проделывать такие штуки со всеми, кто в первый раз попадает на галеры; если это так, то он не склонен подчиняться этому и не намерен подвергаться такой церемонии; черт побери, первому, кто к нему подойдет с этой целью, он вышибет душу из тела, — и, говоря это, он вскочил на ноги и взялся за шпагу.
В это самое мгновенье убрали тент и с ужасным грохотом опустили главную рею. Санчо показалось, что небо сорвалось с петель и обрушилось ему на голову, и он со страху спрятал ее между колен. Да и Дон Кихоту стало как-то не по себе; он тоже вздрогнул, вобрал голову в плечи и изменился в лице. Затем команда подняла рею с такой же быстротой и таким же грохотом, с каким опустила ее, — и все это было проделано молча, словно у людей не было ни голоса, ни дыхания. Боцман дал знак, чтобы подняли якорь, затем подбежал к гребцам и, вооружившись плетью или кнутом, стал их стегать по плечам; и корабль медленно поплыл в море. Санчо, видя столько бегущих красных ног (какими казались ему весла), бормотал себе под нос:
— Вот уже, поистине, волшебство, не подстать тому, о котором болтает мой господин. Что сделали эти несчастные, которых так ужасно стегают? И как это один человек, что расхаживает между ними посвистывая, находит в себе смелость стегать столько народу? И впрямь, это сущий ад или, по меньшей мере, чистилище.
Видя, с каким вниманием Санчо смотрит на все происходящее вокруг него, Дон Кихот сказал ему:
— Ах, друг мой Санчо, как просто и легко вы могли бы, если бы только захотели, обнажившись до пояса и заняв место среди этих господ, довести до конца расколдование Дульсинеи. Среди стольких мук и страданий других людей вам легче было бы стерпеть ваши; и притом еще вполне возможно, что мудрый Мерлин зачтет вам каждый из этих ударов, данных такой увесистой рукой, за десять из числа тех, что вам остается еще нанести себе.
Генерал уже собрался спросить, о каких ударах идет тут речь и что это за история с расколдованием Дульсинеи, но в эту минуту вахтенный закричал:
— С Монжуика дают сигнал, что у берега, с западной стороны, показалось весельное судно.
Услышав это, генерал выбежал на среднюю палубу и крикнул:
— Эй, ребята, не упустите это судно! Наверное, это какая-нибудь бригантина алжирских корсаров, о которой нас предупреждают!
Три другие галеры подъехали к адмиральской, чтобы узнать, какой будет дан им приказ. Генерал велел двум из них выйти в море, а третьей следовать вместе с ним вдоль берега, чтобы судно никак не могло ускользнуть от них. Гребцы налегли на весла, и галеры понеслись с такой быстротой, что, казалось, они не плыли, а летели. Те, что вышли в море, обнаружили, примерно в двух милях, судно, по виду с четырнадцатью или пятнадцатью скамьями гребцов, как это впоследствии и подтвердилось; заметив галеры, судно пустилось наутек, с намерением и в надежде спастись благодаря своей быстроходности; но ему это не удалось, так как адмиральская галера оказалась одним из самых легких судов, когда-либо плававших в море, и она стала так быстро нагонять бригантину, что команда ее увидела, что им не спастись; и потому арра́эс приказал своим людям сложить весла и сдаться, чтобы не раздражать еще больше начальника наших галер. Но судьба, которая всегда все устраивает по-своему, захотела, чтобы в ту минуту, как адмиральская галера подошла к бригантине так близко, что ее команда могла свободно расслышать голоса с галеры, приказывавшие сдаться, два пьяных тораки́, иначе говоря — турка, находившиеся на бригантине вместе с десятком своих земляков, выстрелили из мушкетов и убили двух солдат, стоявших на баке нашей галеры. Увидев это, генерал поклялся, что не оставит в живых ни одного человека из тех, кого захватит на бригантине, и яростно бросился на нее в атаку; но бригантина увернулась и прошла под неприятельскими веслами. Галера пробежала порядком вперед, и, пока она поворачивала, команда бригантины, видя себя погибшей, распустила паруса и снова попыталась спастись на парусах и на веслах; но маврам мало помогли их старания, а дерзость окончательно их погубила, потому что, пройдя немногим более полумили, адмиральская галера настигла бригантину и, сцепившись с нею, взяла всех в плен живыми. В это время подоспели и остальные две галеры, и все четыре вернулись со своей добычей в гавань, где их ждала несметная толпа народу, жаждавшая посмотреть, с чем они возвратятся.
Генерал неподалеку от берега бросил якорь, и тут он увидел, что на набережную прибыл вице-король города. Тогда он велел спустить для вельможи на воду ялик и отдать рею, чтобы повесить на ней в ряд арраэса и остальных турок, захваченных на судне, — а было их тридцать шесть человек, все молодцы на подбор и по большей части турецкие мушкетеры. Генерал спросил, кто из них арраэс; на это один из пленников, оказавшийся испанским ренегатом, ответил ему на кастильском языке:
— Вот этот молодой человек, сеньор, который стоит перед тобой, и есть наш арраэс.
И он указал ему на юношу прекраснейшей и приятнейшей наружности, какую только можно себе вообразить. На вид ему можно было дать около двадцати лет. Генерал спросил его:
— Скажи, безумная собака, что побудило тебя убить моих людей в ту минуту, когда ты уже видел, что убежать тебе невозможно? Таково твое уважение к адмиральским судам? Или ты не знаешь, что безрассудство не есть храбрость? Смертельная опасность должна пробуждать в человеке смелость, но не безрассудство.
Арраэс хотел что-то ответить, но у генерала не было времени его выслушать, потому что он должен был идти встречать вице-короля, который прибыл уже на галеру в сопровождении нескольких своих слуг и горожан.
— У вас была удачная охота, сеньор генерал! — сказал вице-король.
— Весьма удачная, — ответил генерал, — как ваша светлость сама сейчас убедится, увидев дичь, развешанную на рее.
— Почему так? — спросил вице-король.
— Потому что, — ответил генерал, — вопреки всем законам и всем военным правилам и обычаям, они убили двух лучших солдат, какие были на моих галерах, после чего я поклялся повесить всех, кого захвачу из них, и в первую очередь вот этого юношу, арраэса бригантины.
И он указал ему на молодого человека, который, со связанными руками и натянутой на шею веревкой, ожидал своей смерти. Вице-король посмотрел на юношу, такого красивого; изящного и смиренного, — и в то мгновенье красота послужила юноше лучшим рекомендательным письмом; вице-королю захотелось спасти его от смерти, и он спросил его:
— Скажи, арраэс, кто ты родом, турок, мавр или ренегат?
— Я не турок, не мавр и не ренегат.
— Кто же ты такой? — спросил вице-король.
— Женщина-христианка, — ответил юноша.
— Женщина, да еще христианка, в такой одежде и в таких обстоятельствах?! Этому скорей можно изумиться, чем поверить.
— Отложите, сеньоры, мою казнь, — сказал юноша, — вы не много потеряете, отсрочив вашу месть на столько времени, сколько потребуется, чтобы выслушать мою историю.
Чье жестокое сердце не смягчилось бы от этих слов, хотя бы настолько, чтобы пожелать выслушать повесть опечаленного злосчастного юноши? Генерал предоставил ему полную свободу слова, с тем, однако, условием, чтобы юноша не надеялся получить прощение за свою столь явную вину. Воспользовавшись разрешением, юноша так начал свой рассказ:
— Я происхожу из того несчастного и неразумного племени, на которое в недавнее время обрушилось столько бед: мои родители — мориски. Когда великая невзгода постигла мой народ, мои дядья увезли меня в Берберию; и не помогли мне мои уверения, что я христианка, — какая я и есть на деле, не мнимая и притворная, а искренняя и правоверная. Напрасно я объявляла это тем, кто руководил делом нашего горестного изгнания, да и дядя и тетка мои не хотели мне верить; они считали, что слова мои — ложь, придуманная для того, чтобы остаться в стране, где я родилась, и потому увезли меня не по доброй моей воле, а силой. Моя мать — христианка, и отец мой, человек разумный, тоже христианин, вместе с молоком матери я впитала в себя христианскую веру, и отец воспитал меня в благонравии; ни в языке, ни в нравах моих ничем, как мне кажется, я не выказывала себя мавританкой; вместе с этими добродетелями (ибо я считаю их таковыми) расцвела и моя красота, — не знаю, впрочем, можно ли назвать меня красивой; и, хотя жила я скромной затворницей, все же я не настолько чуждалась людей, чтобы меня не увидел один молодой кабальеро по имени Гаспар Грегорио, сын и прямой наследник майората, расположенного по соседству от нас. О том, как мы встречались, о чем говорили, как он потерял свое сердце, да и я своего не уберегла, — обо всем этом слишком долго было бы рассказывать, особенно сейчас, когда я в страхе жду, что жестокая веревка, сдавив мне горло, прервет мою речь, и потому скажу вам только то, что дон Грегорио пожелал сопутствовать мне в моем изгнании. Зная хорошо арабский язык, он смешался с толпой морисков, ехавших из других деревень, и в дороге подружился с моими родичами, а поехала я с ними потому, что мой отец, человек разумный и предусмотрительный, при первом известии о приказе, грозившем нам изгнанием, тотчас же уехал из деревни, чтобы подыскать для нас приют в каком-нибудь другом государстве. Он спрятал и закопал в таком месте, которое только мне одной известно, много жемчуга и драгоценных камней, вместе с некоторой суммой денег в крусадо и золотых дублонах, велев мне ни в коем случае не прикасаться к этому сокровищу, если наше изгнание произойдет раньше, чем он вернется. Я исполнила его приказ и, как уже говорила вам, вместе с своим дядей, другими родичами и свойственниками уехала в Берберию; и там мы поселились в Алжире, иначе сказать — почти что в аду. Тамошний король прослышал о моей красоте, — да и молва о моем богатстве дошла до него, — и это, пожалуй, было для меня счастьем. Призвав меня к себе, он спросил, из каких мест Испании я родом и какие деньги и драгоценности с собой привезла. Я назвала ему нашу деревню и прибавила, что драгоценности и деньги мои зарыты там, но что я могу легко их раздобыть, если только сама съезжу за ними. Все это я ему сказала в надежде, что жадность ослепит его сильнее, чем моя красота. Пока он со мной разговаривал, пришли сообщить ему, что вместе со мной прибыл один юноша, такой красивой и привлекательной наружности, какую только можно себе вообразить. Я сразу же поняла, что речь идет о дон Гаспаре Грегорио, с которым не сравнится по красоте ни один из признанных красавцев. Меня смутила мысль об опасности, которой подвергался дон Грегорио, потому что у этих варваров-турок красивый мальчик или юноша ценится и ставится еще выше, чем прекраснейшая женщина. Король тотчас же велел привести его к себе, желая на него посмотреть, а меня он спросил, правда ли то, что об этом юноше рассказывают. Тогда я, словно по внушению неба, сказала королю, что все это правда, но что я считаю необходимым ему сообщить, что это вовсе не мужчина, а женщина, как и я, и что я умоляю разрешить мне одеть ее в женское платье, чтобы красота ее выступила во всем своем блеске и чтобы сама она с меньшим смущением предстала перед ним. Король милостиво отпустил меня, обещав в следующий раз поговорить со мной о том, как бы устроить мою поездку в Испанию, чтобы добыть зарытые там сокровища. Я переговорила с дон Гаспаром и, указав ему, какой опасности он подвергается, оставаясь мужчиной, нарядила его мавританкой и в тот же вечер привела к королю; а тот, увидев его, пришел в восхищение и решил оставить у себя эту девушку, имея в виду потом подарить ее великому султану. Чтобы оградить ее от опасности, которой она подвергалась со стороны его самого, живя в его гареме, он приказал поселить ее в доме каких-то знатных мавританок, дабы они присматривали и ухаживали за ней; и дон Грегорио немедленно туда отвели. О том, что́ мы оба при этом почувствовали (ибо я не стану скрывать, что я его люблю), предоставляю судить всякому любящему, испытавшему разлуку. Вслед за тем король распорядился, чтобы меня доставили на этой бригантине в Испанию в сопровождении двух природных турок, тех самых, что убили ваших солдат. Кроме того, со мной поехал вот этот ренегат-испанец (тут она указала на пленника, с которым прежде всего заговорил генерал), о котором я достоверно знаю, что он тайный христианин и едет в Испанию с желанием остаться там и не возвращаться в Берберию; остальная же команда вся состоит из мавров и турок, которые только простые гребцы. Оба турка, алчные и наглые, вопреки полученному ими приказу высадить меня и этого ренегата, переодетых в христианское платье (которым мы запаслись), в любом месте Испании, захотели сначала обследовать побережье и, если удастся, захватить какую-нибудь добычу; они боялись того, что если высадить нас сразу на берег и если с нами случится какая-нибудь беда, то мы выдадим присутствие в море бригантины, и тогда ее захватят галеры, плавающие вдоль берегов. Вчера вечером мы приблизились к вашей гавани, но не заметили четырех галер; они нас обнаружили, а что дальше случилось, вы знаете сами. И вот, теперь дон Грегорио, переодетый женщиной, живет среди женщин, со всех сторон окруженный опасностью, а я стою здесь со связанными руками, ожидая или, лучше сказать, трепеща минуты, когда окончится моя жизнь, которая уже больше мне не мила. Таков, сеньоры, конец моей грустной истории, столь же правдивой, как и злосчастной; и единственное, о чем я вас прошу, — это позволить мне умереть, как подобает христианке, потому что, как я уже сказала, я не причастна к тому, в чем повинен мой народ.
Она замолчала, и на глазах ее появились горькие слезы, вызвавшие также обильные слезы у всех присутствующих. Вице-король, растроганный и полный сочувствия, подошел к ней и, не произнося ни слова, собственноручно развязал веревку, которая связывала прекрасные руки мавританки.
Между тем, пока мавританка-христианка рассказывала свою удивительную историю, с нее не сводил глаз какой-то старый паломник, вошедший на галеру вместе с вице-королем; и едва мавританка кончила свой рассказ, как он бросился к ее ногам, обхватив их, и голосом, прерывающимся от вздохов и рыданий, воскликнул:
— О Анна-Феликс, несчастная дочь моя! Я — твой отец Рикоте, вернувшийся, чтобы отыскать тебя, потому что я не могу без тебя жить, отрада души моей!
Услышав это, Санчо широко раскрыл глаза и поднял голову (которую до тех пор держал опущенной, раздумывая о неудачной своей прогулке); всмотревшись в паломника, он узнал в нем того самого Рикоте, которого встретил в день своего ухода с губернаторства; признал он и его дочь, которая, освобожденная от пут, обнимала отца, смешивая свои слезы с его слезами. Обращаясь к генералу и вице-королю, старик сказал:
— Эта девушка, сеньоры, — моя дочь, несчастья которой плохо согласуются с ее именем. Ее зовут Анна-Феликс, по прозванию Рикоте, и она столь же славится своей красотой, как и моим богатством. Я уехал со своей родины, чтобы в иностранных королевствах приискать приют и убежище для моей семьи, и найдя его в Германии, я вернулся назад, переодетый паломником, вместе с несколькими другими немцами, с целью отыскать мою дочь и великие сокровища, которые я здесь спрятал. Я не нашел свою дочь, но нашел сокровища, которые везу с собой, а сейчас, по странной случайности, свидетелями которой вы были, я нашел и самое драгоценное мое сокровище, мою милую дочь. Если ничтожность нашей вины и слезы мои и моей дочери могут открыть врата милости в твердыне вашего правосудия, окажите эту милость нам, которые никогда не имели намерения оскорбить вас и никогда не участвовали в планах наших земляков, подвергшихся справедливому изгнанию.
Тут Санчо сказал:
— Мне хорошо известен этот Рикоте, и я знаю, что Анна-Феликс — действительно его дочь; а что касается других мелочишек — его отъезда и возвращения, добрых или дурных намерений, этого я касаться не буду.
Все присутствующие были поражены этим необыкновенным происшествием, а генерал сказал:
— Без сомнения, ваши слезы помешают мне сдержать мою клятву: живите, прекрасная Анна-Феликс, столько лет на свете, сколько назначено вам Небом; а дерзкие негодяи, совершившие преступление, пусть понесут заслуженную кару.
И он велел тотчас же повесить на рее двух турок, убивших его солдат; но вице-король стал горячо просить его не вешать их, говоря, что их поступок был скорее безумием, чем озорством; генерал уступил просьбам вице-короля, ибо не гоже вершить дела мести, когда гнев наш уже остыл. Затем стали обдумывать, как бы освободить дон Гаспара Грегорио от грозившей ему опасности; Рикоте объявил, что заплатит за это две тысячи с лишним дукатов жемчугом и другими драгоценностями. Было предложено много разных способов; но лучшим из них оказался тот, который предложил упомянутый уже нами ренегат-испанец, ввиду того что он знал, как, когда и где лучше всего высадиться, а кроме того, ему был известен дом, где находился дон Гаспар; он вызвался съездить в Алжир на каком-нибудь маленьком судне, самое большее с шестью скамьями и с гребцами-христианами. Генерал и вице-король стали обсуждать, можно ли положиться на ренегата и доверить ему христиан, которые поедут с ним гребцами; но Анна-Феликс поручилась за него, а ее отец Рикоте обещал выкупить христиан, если случится, что они попадут в плен.
После того как этот план всеми был принят, вице-король съехал на берег, а дон Антонио Морено увел к себе мавританку и ее отца. При этом вице-король просил его поместить их и ухаживать за ними как можно лучше, предлагая со своей стороны предоставить все, что есть у него в доме для их угощения: таково было сочувствие и расположение, которое вызвала в его сердце красота Анны-Феликс.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.