Глава III
о смешном разговоре, происшедшем между Дон Кихотом, Санчо Пансой и бакалавром Самсоном Карраско
Дон Кихот пребывал в глубокой задумчивости, поджидая бакалавра Карраско, от которого, в согласии с сообщением Санчо, ему предстояло узнать, как его описали в книге; он никак не мог поверить, что подобная книга уже издана: ведь на лезвии его меча не успела еще высохнуть кровь убитых им врагов, а тут говорят, что история его высоких рыцарских подвигов уже напечатана. Поэтому он решил, что напечатал эту историю какой-то мудрец — не то друг, не то недруг — с помощью волшебства; если друг — то для того, чтобы возвеличить и прославить его деяния превыше всех самых замечательных достижений странствующих рыцарей; если недруг — то для того, чтобы изничтожить их и поставить их ниже самых презренных дел презреннейших оруженосцев, о которых когда-либо писалось. «Впрочем, — рассуждал он про себя, — никто никогда не описывал деяний оруженосцев; и если правда, что моя история уже написана, то она, несомненно, красноречива, возвышенна, примечательна, великолепна и правдива, ибо дело в ней идет о странствующем рыцаре».
Эта мысль его несколько утешила; но он снова впал в отчаяние, вспомнив, что, судя по имени Сид, автор истории — мавр, а от мавров нельзя ожидать никакой правды, ибо все они обманщики, лжецы и выдумщики. Дон Кихот опасался, как бы этот автор не изобразил его любви без должной пристойности, что могло нанести вред и ущерб доброму имени госпожи его, Дульсинеи Тобосской; ему же хотелось, чтобы в книге было показано, как он всегда соблюдал верность и почтительность к даме, отвергая ради нее императриц, королев и девиц всех сословий и вечно обуздывая страстные порывы, свойственные человеку; о многом другом еще думал и передумывал он, когда, наконец, появились Санчо вместе с Карраско, которого Дон Кихот встретил с изысканной любезностью.
Бакалавр, хотя и звался Самсоном, был небольшого роста, но большой пройдоха; с вялым цветом лица, но с живым умом; на вид лет двадцати четырех; круглолицый, курносый и большеротый, что явно свидетельствовало о насмешливости нрава и склонности к шуткам и проказам; эти свойства его сразу же обнаружились, ибо, увидев Дон Кихота, он опустился перед ним на колени и сказал:
— О, сеньор Дон Кихот Ламанчский, да соблаговолит ваше величие протянуть мне руки для поцелуя, ибо, клянусь орденским платьем святого Петра, которое я ношу, хотя, впрочем, я не пошел еще дальше четвертой степени, — ваша милость — один из самых знаменитых странствующих рыцарей, которые когда-либо разъезжали или будут разъезжать по лицу земли. Да благословит Бог Сида Амета Бененхели, написавшего историю ваших великих дел, и да благословит он сугубо того любознательного человека, который взял на себя труд перевести ее с арабского языка на наш народный кастильский для утехи всем людям на свете.
Дон Кихот велел ему встать и сказал:
— Значит, правда, что история моя уже написана и что автор ее — мудрец и мавр?
— До такой степени правда, сеньор, — ответил Самсон, — что, по моему мнению, в настоящее время напечатано не меньше двенадцати тысяч книг этой истории; подумайте только: ее отпечатали в Португалии, Барселоне и Валенсии, и ходит слух, что сейчас печатают в Антверпене; мне думается, что скоро все народы переведут ее на свои языки.
— Человека добродетельного и выдающегося, — сказал на это Дон Кихот, — должно особенно удовлетворять, что еще при жизни добрая слава его звучит на языках разных народов, издающих и печатающих его историю. Я говорю: добрая слава, а если слава о нем идет дурная, то такое положение не сравнится ни с какой смертью.
— Что касается доброй славы и доброго имени, — сказал бакалавр, — то у вас одного, ваша милость, лавров больше, чем у всех странствующих рыцарей, взятых вместе, ибо мавр на своем языке, а христианин на своем постарались яркими красками описать нам изящное сложение вашей милости, ваше великое мужество в опасностях, терпение в невзгодах, стойкость, с которой вы переносите несчастья и ранения, и, наконец, благоприличие и сдержанность столь платонической любви вашей милости к сеньоре донье Дульсинее Тобосской.
— Я никогда не слышал, — вмешался тут Санчо Панса, — чтобы сеньору Дульсинею звали «донья»; зовут ее просто сеньора Дульсинея Тобосская; вот вам историк и ошибся.
— Ваше возражение несущественно, — ответил Карраско.
— Конечно, нет, — поддержал его Дон Кихот; — но скажите мне, ваша милость, сеньор бакалавр, какие из моих подвигов особенно восхваляются в этой истории?
— На этот счет, — ответил бакалавр, — мнения расходятся, ибо вкусы у людей бывают разные: одни предпочитают приключение ваше с ветряными мельницами, которые вашей милости показались Бриареями и великанами; другие — приключение на сукновальне; одним нравится описание двух армий, которые впоследствии оказались стадами баранов; другие восхищаются приключением с покойником, которого несли хоронить в Сеговию; одни говорят, что лучше всего приключение с освобождением каторжников, другие — что ничто не сравнится с историей о двух великанах-бенедиктинцах и о вашем поединке с доблестным бискайцем.
— Скажите-ка мне, сеньор бакалавр, — перебил тут Санчо, — а попало ли в книгу приключение с янгуэсцами, когда нашему доброму Росинанту взбрело вдруг в голову искать груш на дне моря?
— Мудрый автор ничего не припрятал в своей чернильнице; он обо всем рассказал и ничего не пропустил, упомянув даже и о том, как добрый Санчо летал на одеяле, — ответил Самсон.
— Ни на каком одеяле я не летал, — возразил Санчо, — а летал в воздухе и гораздо дольше, чем мне бы того хотелось.
— А я так полагаю, — сказал Дон Кихот, — что в каждой человеческой истории на свете бывают свои превратности, а особенно в историях о рыцарских похождениях; не могут же они быть наполнены одними благополучными происшествиями.
— И тем не менее, — продолжал бакалавр, — некоторые из читавших эту историю говорят, что они предпочли бы, чтобы авторы не описывали всего бесконечного множества палочных ударов, которые при различных схватках сыпались на сеньора Дон Кихота.
— Да ведь история должна быть правдивой, — сказал Санчо.
— И все же они могли бы умолчать об этом во имя беспристрастия, — заметил Дон Кихот, — ибо незачем описывать действия, которые не меняют и не искажают правдивости истории, но вместе с тем унизительны для героя. Ведь, по чести говоря, Эней не был так благочестив, как описал это Вергилий, а Улисс был не так хитроумен, как описывает Гомер.
— Совершенно верно, — ответил Самсон, — но одно дело писать как поэт, а другое — как историк; поэт может рассказывать и петь о событиях не в том виде, в каком они действительно были, а в том, как они должны были быть, между тем как историк обязан описывать их не такими, какими они должны были быть, а какими действительно были, причем он не может ни прибавить, ни убавить от истины ни одного слова.
— Ну, раз уж этому сеньору мавру понадобилось говорить одну правду, — сказал Санчо, — тогда я уверен, что среди ударов, сыпавшихся на моего господина, указаны и те, что попадали в меня, потому что всякий раз, когда у его милости меряли палками спину, у меня меряли все тело; да и дивиться нечему, потому что, как говорит мой господин, боль головы передается всем членам.
— Ну, и плут же вы, Санчо, — ответил Дон Кихот, — когда вам этого хочется, у вас отличная память.
— Да ежели бы я и хотел забыть о полученных тумаках, — ответил Санчо, — синяки бы не позволили: у меня до сих пор еще они на боках не зажили.
— Помолчите, Санчо, — сказал Дон Кихот, — и не перебивайте сеньора бакалавра; а его я попрошу продолжать и рассказать, что еще говорится обо мне в этой истории.
— И обо мне, — сказал Санчо, — ведь про меня говорят, что я один из главных пересонажей этой истории.
— Персонажей, а не пересонажей, дружище Санчо, — поправил его Самсон.
— Еще один правщик слов выискался! — воскликнул Санчо. — Если мы такими делами будем заниматься, так мы и в жизнь не кончим.
— Накажи меня создатель, Санчо, — ответил бакалавр, — если вы не являетесь вторым лицом в этой истории; находятся даже люди, которым больше нравится слушать вас, чем самого первого человека, в ней выведенного; есть, правда, и такие, кто заявляет, что вы обнаружили порядочную доверчивость, приняв всерьез губернаторство над островом, обещанное вам сеньором Дон Кихотом.
— Время терпит: солнце еще за забором, — ответил Дон Кихот. — Санчо станет старше, с годами у него прибавится опыта, и тогда он будет более способным и пригодным к управлению островом, чем сейчас.
— Клянусь вам Богом, сеньор, — возразил Санчо, — что если мне в мои годы не под силу управиться с островом, так, значит, я не управлюсь с ним и в возрасте Мафусаила. Горе не в том, что мне не хватает смекалки для управления, а в том, что этот остров болтается неизвестно где.
— Доверься во всем Господу, Санчо, — сказал Дон Кихот, — все устроится и, может быть, лучше, чем ты предполагаешь, ибо без Божьей воли ни один лист не падает с дерева.
— Истинная правда, — прибавил Самсон, — если Господу захочется, так Санчо будет управлять не одним островом, а целой тысячей.
— Видывал я тут разных губернаторов, — сказал Санчо, — все они, на мой взгляд, в подметки мне не годятся, а тем не менее их величают сеньорами, и едят они на серебре.
— Это не островные губернаторы, — возразил Самсон, — они управляют менее значительными областями; губернаторы же островов, по крайней мере, должны знать грамматику.
— Что до тика, то это я понимаю, — ответил Санчо, — а вот про грамму судить не берусь, ибо я не знаю, что это такое; впрочем, оставим это губернаторство в руках Господа, — и да пошлет он меня туда, где я особенно пригожусь! — Мне хочется сказать вам другое, сеньор бакалавр Самсон Карраско: мне очень приятно, если автор этой истории говорит обо мне так, что читателю не скучно слушать про мои делишки; ибо, клянусь честью доброго оруженосца, если бы он рассказал обо мне вещи, не приличествующие такому старому христианину, как я, то я так раскричался бы, что и глухие бы меня услышали.
— Ну, это значило бы сотворить чудо, — заметил Самсон.
— Чудо там или не чудо, — ответил Санчо, — а только каждый должен с толком говорить или писать о пересонах, а не валять без разбора все, что придет ему в башку.
— Автора этой истории, — продолжал бакалавр, — упрекают еще в том, что он вставил в нее новеллу под заглавием: «Безрассудно-любопытный», — и не потому, чтобы новелла эта была плоха или плохо рассказана, а просто она неуместна и не имеет ничего общего с историей его милости сеньора Дон Кихота.
— Бьюсь об заклад, — сказал Санчо, — что этот собачий сын все свалил в кучу: и капусту и репу.
— В таком случае я скажу, — заявил Дон Кихот, — что автор моей истории — не мудрец, а просто невежественный болтун, и взялся он ее писать как попало и наугад, — что выйдет, то и выйдет; совсем, как Орбанеха, живописец из Убеды, который на вопрос о том, что он пишет, отвечал: «а что выйдет». Раз нарисовал он петуха — и так плохо и непохоже, что под ним было необходимо написать готическими буквами «се — петух». Должно быть, и моя история в таком же роде, и, чтобы понять ее, потребуется комментарий.
— О нет, — возразил Самсон, — она так ясна, что не представляет никаких трудностей: дети не выпускают ее из рук, юноши ее читают, взрослые понимают, и старики восхваляют: словом, люди всех сословий так ее захватили, так читали и перечитывали, что стоит кому-нибудь увидеть тощую клячу, как тотчас же говорят: «Вот Росинант!» Особенно же увлекаются этим чтением пажи: нет ни одной передней в барском доме, где бы не нашелся Дон Кихот; не успеет один выпустить его из рук, как другой уже его подхватывает, его выпрашивают, вырывают друг у друга. Словом, не было до сих пор на свете истории, которая доставляла бы людям столько приятного и безвредного развлечения, ибо на всем ее протяжении нельзя отыскать даже тени непристойного слова или не вполне католической мысли.
— Если бы автор написал ее иначе, — ответил Дон Кихот, — то это была бы не правда, а ложь, — а историков, прибегающих ко лжи, следовало бы сжигать, как фальшивомонетчиков; не понимаю только, что заставило автора вставить посторонние новеллы и повести, когда у него было столько моих приключений; вероятно, он поступил по пословице: «хоть соломой да сеном, лишь бы брюхо набить». Стоило бы ему описать одни мои мысли, вздохи, слезы, добрые намерения и предприятия, и у него бы вышла книга потолще, чем полное собрание творений Тостадо. И, право, я думаю, сеньор бакалавр, что для сочинения романов и вообще каких бы то ни было книг необходимо обладать тонким суждением и зрелым разумом; только великие умы способны говорить веселые и писать остроумные вещи. В комедии самая умная роль — это шут, ибо тот, кто хочет сойти за него, сам не должен быть дураком. История есть нечто священное, так как она должна быть правдивой, а где правда, там и Бог, ибо Бог есть правда; и тем не менее находятся люди, которые сочиняют и пекут книги, как оладьи.
— Однако, — возразил бакалавр, — нет такой плохой книги, в которой не было бы чего-нибудь хорошего.
— Это несомненно, — ответил Дон Кихот, — но часто случается, что люди, по заслугам достигшие и добившиеся своими писаниями большой славы, вредят ей и даже совсем ее теряют, когда их сочинения появляются в печати.
— А это потому, — ответил Самсон, — что напечатанные произведения читаются не спеша, и таким способом все недостатки их обнаруживаются с легкостью: ведь чем больше слава автора, тем пристальнее изучаются его сочинения. Людям, прославленным своим талантом, великим поэтам и знаменитым историкам всегда завидуют все те, которые с наслаждением и особым увлечением критикуют творчество других, хотя сами не подарили миру ни одного произведения.
— И это не удивительно, — ответил Дон Кихот, — ибо много есть на свете теологов, которые сами не годятся в проповедники, но зато прекрасно умеют подметить, чего не хватает в чужой проповеди или что в ней лишнего.
— Все это так, сеньор Дон Кихот, — сказал Карраско, — но мне бы хотелось, чтобы эти критики были более снисходительны и менее придирчивы: пусть они не обращают внимания на крохотные пятнышки на лучезарном солнце и не шепчут: aliquando bonus dormitat Homerus 1. Нет, пусть они лучше подумают, сколько Гомеру пришлось пободрствовать, чтобы создать произведение, в котором столько света и так мало теней; и тогда, быть может, окажется, что пятна, которые им не нравятся, — только родинки, увеличивающие красоту лица; итак, повторяю, тот, кто издает свою книгу, подвергается величайшему риску, ибо совершенно невозможно написать произведение, которое удовлетворило бы всех читателей.
— История моих приключений, — сказал Дон Кихот, — удовлетворит немногих.
— Совсем напротив, ибо stultorum infinitus est numerus 2, a потому ваша история понравилась множеству читателей; правда, некоторые упрекают автора в недостатке памяти, ибо он забыл сообщить, кто был вор, похитивший у Санчо его Серого, он его не называет, и только по смыслу можно заключить, что Серый украден, а потом, через некоторое время, мы видим, что Санчо снова едет верхом на своем осле, неизвестно откуда взявшемся; и еще говорят, что автор забыл сообщить, как Санчо распорядился той сотней червонцев, которую он нашел в чемодане в Сьерра-Морене, — он ни разу больше о ней не упоминает, а между тем многим хотелось бы узнать, что он сделал и на что истратил эти деньги, — и вот, этой существенной подробности в истории не хватает.
Санчо ответил:
— Сеньор Самсон, я сейчас не в состоянии вести счеты и давать отчеты, — я вдруг почувствовал такую слабость в желудке, что если я не подлечу ее двумя глотками старого вина, то отощаю, как тернии святой Люции; вино у меня дома, — там меня поджидает жена, — я пообедаю, вернусь сюда и отвечу вашей милости и всякому, кто пожелает меня спросить насчет пропажи осла и того, как я распорядился сотней червонцев.
И, не сказав больше ни слова и не дожидаясь ответа, Санчо ушел домой.
А Дон Кихот попросил бакалавра остаться и разделить с ним его скудную трапезу. Бакалавр принял приглашение и остался. К обычным блюдам была прибавлена пара голубей; за столом говорили о рыцарстве; Карраско подлаживался к причудам Дон Кихота; пир кончился, все легли заснуть; вернулся Санчо, и прерванная беседа возобновилась.
1
Случается и Гомеру задремать (лат.).2
Число глупцов бесконечно (лат.).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.