Глава III о смешном разговоре, происшедшем между Дон Кихотом, Санчо Пансой и бакалавром Самсоном Карраско
Дон Кихот пребывал в глубокой задумчивости, поджидая бакалавра Карраско, от которого, в согласии с сообщением Санчо, ему предстояло узнать, как его описали в книге; он никак не мог поверить, что подобная книга уже издана: ведь на лезвии его меча не успела еще высохнуть кровь убитых им врагов, а тут говорят, что история его высоких рыцарских подвигов уже напечатана. Поэтому он решил, что напечатал эту историю какой-то мудрец — не то друг, не то недруг — с помощью волшебства; если друг — то для того, чтобы возвеличить и прославить его деяния превыше всех самых замечательных достижений странствующих рыцарей; если недруг — то для того, чтобы изничтожить их и поставить их ниже самых презренных дел презреннейших оруженосцев, о которых когда-либо писалось. «Впрочем, — рассуждал он про себя, — никто никогда не описывал деяний оруженосцев; и если правда, что моя история уже написана, то она, несомненно, красноречива, возвышенна, примечательна, великолепна и правдива, ибо дело в ней идет о странствующем рыцаре».Эта мысль его несколько утешила; но он снова впал в отчаяние, вспомнив, что, судя по имени Сид, автор истории — мавр, а от мавров нельзя ожидать никакой правды, ибо все они обманщики, лжецы и выдумщики. Дон Кихот опасался, как бы этот автор не изобразил его любви без должной пристойности, что могло нанести вред и ущерб доброму имени госпожи его, Дульсинеи Тобосской; ему же хотелось, чтобы в книге было показано, как он всегда соблюдал верность и почтительность к даме, отвергая ради нее императриц, королев и девиц всех сословий и вечно обуздывая страстные порывы, свойственные человеку; о многом другом еще думал и передумывал он, когда, наконец, появились Санчо вместе с Карраско, которого Дон Кихот встретил с изысканной любезностью.Бакалавр, хотя и звался Самсоном, был небольшого роста, но большой пройдоха; с вялым цветом лица, но с живым умом; на вид лет двадцати четырех; круглолицый, курносый и большеротый, что явно свидетельствовало о насмешливости нрава и склонности к шуткам и проказам; эти свойства его сразу же обнаружились, ибо, увидев Дон Кихота, он опустился перед ним на колени и сказал:— О, сеньор Дон Кихот Ламанчский, да соблаговолит ваше величие протянуть мне руки для поцелуя, ибо, клянусь орденским платьем святого Петра, которое я ношу, хотя, впрочем, я не пошел еще дальше четвертой степени, — ваша милость — один из самых знаменитых странствующих рыцарей, которые когда-либо разъезжали или будут разъезжать по лицу земли. Да благословит Бог Сида Амета Бененхели, написавшего историю ваших великих дел, и да благословит он сугубо того любознательного человека, который взял на себя труд перевести ее с арабского языка на наш народный кастильский для утехи всем людям на свете.Дон Кихот велел ему встать и сказал:— Значит, правда, что история моя уже написана и что автор ее — мудрец и мавр?— До такой степени правда, сеньор, — ответил Самсон, — что, по моему мнению, в настоящее время напечатано не меньше двенадцати тысяч книг этой истории; подумайте только: ее отпечатали в Португалии, Барселоне и Валенсии, и ходит слух, что сейчас печатают в Антверпене; мне думается, что скоро все народы переведут ее на свои языки.— Человека добродетельного и выдающегося, — сказал на это Дон Кихот, — должно особенно удовлетворять, что еще при жизни добрая слава его звучит на языках разных народов, издающих и печатающих его историю. Я говорю: добрая слава, а если слава о нем идет дурная, то такое положение не сравнится ни с какой смертью.— Что касается доброй славы и доброго имени, — сказал бакалавр, — то у вас одного, ваша милость, лавров больше, чем у всех странствующих рыцарей, взятых вместе, ибо мавр на своем языке, а христианин на своем постарались яркими красками описать нам изящное сложение вашей милости, ваше великое мужество в опасностях, терпение в невзгодах, стойкость, с которой вы переносите несчастья и ранения, и, наконец, благоприличие и сдержанность столь платонической любви вашей милости к сеньоре донье Дульсинее Тобосской.— Я никогда не слышал, — вмешался тут Санчо Панса, — чтобы сеньору Дульсинею звали «донья»; зовут ее просто сеньора Дульсинея Тобосская; вот вам историк и ошибся.— Ваше возражение несущественно, — ответил Карраско.— Конечно, нет, — поддержал его Дон Кихот; — но скажите мне, ваша милость, сеньор бакалавр, какие из моих подвигов особенно восхваляются в этой истории?— На этот счет, — ответил бакалавр, — мнения расходятся, ибо вкусы у людей бывают разные: одни предпочитают приключение ваше с ветряными мельницами, которые вашей милости показались Бриареями и великанами; другие — приключение на сукновальне; одним нравится описание двух армий, которые впоследствии оказались стадами баранов; другие восхищаются приключением с покойником, которого несли хоронить в Сеговию; одни говорят, что лучше всего приключение с освобождением каторжников, другие — что ничто не сравнится с историей о двух великанах-бенедиктинцах и о вашем поединке с доблестным бискайцем.— Скажите-ка мне, сеньор бакалавр, — перебил тут Санчо, — а попало ли в книгу приключение с янгуэсцами, когда нашему доброму Росинанту взбрело вдруг в голову искать груш на дне моря?— Мудрый автор ничего не припрятал в своей чернильнице; он обо всем рассказал и ничего не пропустил, упомянув даже и о том, как добрый Санчо летал на одеяле, — ответил Самсон.— Ни на каком одеяле я не летал, — возразил Санчо, — а летал в воздухе и гораздо дольше, чем мне бы того хотелось.— А я так полагаю, — сказал Дон Кихот, — что в каждой человеческой истории на свете бывают свои превратности, а особенно в историях о рыцарских похождениях; не могут же они быть наполнены одними благополучными происшествиями.— И тем не менее, — продолжал бакалавр, — некоторые из читавших эту историю говорят, что они предпочли бы, чтобы авторы не описывали всего бесконечного множества палочных ударов, которые при различных схватках сыпались на сеньора Дон Кихота.— Да ведь история должна быть правдивой, — сказал Санчо.— И все же они могли бы умолчать об этом во имя беспристрастия, — заметил Дон Кихот, — ибо незачем описывать действия, которые не меняют и не искажают правдивости истории, но вместе с тем унизительны для героя. Ведь, по чести говоря, Эней не был так благочестив, как описал это Вергилий, а Улисс был не так хитроумен, как описывает Гомер.— Совершенно верно, — ответил Самсон, — но одно дело писать как поэт, а другое — как историк; поэт может рассказывать и петь о событиях не в том виде, в каком они действительно были, а в том, как они должны были быть, между тем как историк обязан описывать их не такими, какими они должны были быть, а какими действительно были, причем он не может ни прибавить, ни убавить от истины ни одного слова.— Ну, раз уж этому сеньору мавру понадобилось говорить одну правду, — сказал Санчо, — тогда я уверен, что среди ударов, сыпавшихся на моего господина, указаны и те, что попадали в меня, потому что всякий раз, когда у его милости меряли палками спину, у меня меряли все тело; да и дивиться нечему, потому что, как говорит мой господин, боль головы передается всем членам.— Ну, и плут же вы, Санчо, — ответил Дон Кихот, — когда вам этого хочется, у вас отличная память.— Да ежели бы я и хотел забыть о полученных тумаках, — ответил Санчо, — синяки бы не позволили: у меня до сих пор еще они на боках не зажили.— Помолчите, Санчо, — сказал Дон Кихот, — и не перебивайте сеньора бакалавра; а его я попрошу продолжать и рассказать, что еще говорится обо мне в этой истории.— И обо мне, — сказал Санчо, — ведь про меня говорят, что я один из главных пересонажей этой истории.— Персонажей, а не пересонажей, дружище Санчо, — поправил его Самсон.— Еще один правщик слов выискался! — воскликнул Санчо. — Если мы такими делами будем заниматься, так мы и в жизнь не кончим.— Накажи меня создатель, Санчо, — ответил бакалавр, — если вы не являетесь вторым лицом в этой истории; находятся даже люди, которым больше нравится слушать вас, чем самого первого человека, в ней выведенного; есть, правда, и такие, кто заявляет, что вы обнаружили порядочную доверчивость, приняв всерьез губернаторство над островом, обещанное вам сеньором Дон Кихотом.— Время терпит: солнце еще за забором, — ответил Дон Кихот. — Санчо станет старше, с годами у него прибавится опыта, и тогда он будет более способным и пригодным к управлению островом, чем сейчас.— Клянусь вам Богом, сеньор, — возразил Санчо, — что если мне в мои годы не под силу управиться с островом, так, значит, я не управлюсь с ним и в возрасте Мафусаила. Горе не в том, что мне не хватает смекалки для управления, а в том, что этот остров болтается неизвестно где.— Доверься во всем Господу, Санчо, — сказал Дон Кихот, — все устроится и, может быть, лучше, чем ты предполагаешь, ибо без Божьей воли ни один лист не падает с дерева.— Истинная правда, — прибавил Самсон, — если Господу захочется, так Санчо будет управлять не одним островом, а целой тысячей.— Видывал я тут разных губернаторов, — сказал Санчо, — все они, на мой взгляд, в подметки мне не годятся, а тем не менее их величают сеньорами, и едят они на серебре.— Это не островные губернаторы, — возразил Самсон, — они управляют менее значительными областями; губернаторы же островов, по крайней мере, должны знать грамматику.— Что до тика, то это я понимаю, — ответил Санчо, — а вот про грамму судить не берусь, ибо я не знаю, что это такое; впрочем, оставим это губернаторство в руках Господа, — и да пошлет он меня туда, где я особенно пригожусь! — Мне хочется сказать вам другое, сеньор бакалавр Самсон Карраско: мне очень приятно, если автор этой истории говорит обо мне так, что читателю не скучно слушать про мои делишки; ибо, клянусь честью доброго оруженосца, если бы он рассказал обо мне вещи, не приличествующие такому старому христианину, как я, то я так раскричался бы, что и глухие бы меня услышали.— Ну, это значило бы сотворить чудо, — заметил Самсон.— Чудо там или не чудо, — ответил Санчо, — а только каждый должен с толком говорить или писать о пересонах, а не валять без разбора все, что придет ему в башку.— Автора этой истории, — продолжал бакалавр, — упрекают еще в том, что он вставил в нее новеллу под заглавием: «Безрассудно-любопытный», — и не потому, чтобы новелла эта была плоха или плохо рассказана, а просто она неуместна и не имеет ничего общего с историей его милости сеньора Дон Кихота.— Бьюсь об заклад, — сказал Санчо, — что этот собачий сын все свалил в кучу: и капусту и репу.— В таком случае я скажу, — заявил Дон Кихот, — что автор моей истории — не мудрец, а просто невежественный болтун, и взялся он ее писать как попало и наугад, — что выйдет, то и выйдет; совсем, как Орбанеха, живописец из Убеды, который на вопрос о том, что он пишет, отвечал: «а что выйдет». Раз нарисовал он петуха — и так плохо и непохоже, что под ним было необходимо написать готическими буквами «се — петух». Должно быть, и моя история в таком же роде, и, чтобы понять ее, потребуется комментарий.— О нет, — возразил Самсон, — она так ясна, что не представляет никаких трудностей: дети не выпускают ее из рук, юноши ее читают, взрослые понимают, и старики восхваляют: словом, люди всех сословий так ее захватили, так читали и перечитывали, что стоит кому-нибудь увидеть тощую клячу, как тотчас же говорят: «Вот Росинант!» Особенно же увлекаются этим чтением пажи: нет ни одной передней в барском доме, где бы не нашелся Дон Кихот; не успеет один выпустить его из рук, как другой уже его подхватывает, его выпрашивают, вырывают друг у друга. Словом, не было до сих пор на свете истории, которая доставляла бы людям столько приятного и безвредного развлечения, ибо на всем ее протяжении нельзя отыскать даже тени непристойного слова или не вполне католической мысли.— Если бы автор написал ее иначе, — ответил Дон Кихот, — то это была бы не правда, а ложь, — а историков, прибегающих ко лжи, следовало бы сжигать, как фальшивомонетчиков; не понимаю только, что заставило автора вставить посторонние новеллы и повести, когда у него было столько моих приключений; вероятно, он поступил по пословице: «хоть соломой да сеном, лишь бы брюхо набить». Стоило бы ему описать одни мои мысли, вздохи, слезы, добрые намерения и предприятия, и у него бы вышла книга потолще, чем полное собрание творений Тостадо. И, право, я думаю, сеньор бакалавр, что для сочинения романов и вообще каких бы то ни было книг необходимо обладать тонким суждением и зрелым разумом; только великие умы способны говорить веселые и писать остроумные вещи. В комедии самая умная роль — это шут, ибо тот, кто хочет сойти за него, сам не должен быть дураком. История есть нечто священное, так как она должна быть правдивой, а где правда, там и Бог, ибо Бог есть правда; и тем не менее находятся люди, которые сочиняют и пекут книги, как оладьи.— Однако, — возразил бакалавр, — нет такой плохой книги, в которой не было бы чего-нибудь хорошего.— Это несомненно, — ответил Дон Кихот, — но часто случается, что люди, по заслугам достигшие и добившиеся своими писаниями большой славы, вредят ей и даже совсем ее теряют, когда их сочинения появляются в печати.— А это потому, — ответил Самсон, — что напечатанные произведения читаются не спеша, и таким способом все недостатки их обнаруживаются с легкостью: ведь чем больше слава автора, тем пристальнее изучаются его сочинения. Людям, прославленным своим талантом, великим поэтам и знаменитым историкам всегда завидуют все те, которые с наслаждением и особым увлечением критикуют творчество других, хотя сами не подарили миру ни одного произведения.— И это не удивительно, — ответил Дон Кихот, — ибо много есть на свете теологов, которые сами не годятся в проповедники, но зато прекрасно умеют подметить, чего не хватает в чужой проповеди или что в ней лишнего.— Все это так, сеньор Дон Кихот, — сказал Карраско, — но мне бы хотелось, чтобы эти критики были более снисходительны и менее придирчивы: пусть они не обращают внимания на крохотные пятнышки на лучезарном солнце и не шепчут: aliquando bonus dormitat Homerus1. Нет, пусть они лучше подумают, сколько Гомеру пришлось пободрствовать, чтобы создать произведение, в котором столько света и так мало теней; и тогда, быть может, окажется, что пятна, которые им не нравятся, — только родинки, увеличивающие красоту лица; итак, повторяю, тот, кто издает свою книгу, подвергается величайшему риску, ибо совершенно невозможно написать произведение, которое удовлетворило бы всех читателей.— История моих приключений, — сказал Дон Кихот, — удовлетворит немногих.— Совсем напротив, ибо stultorum infinitus est numerus2, a потому ваша история понравилась множеству читателей; правда, некоторые упрекают автора в недостатке памяти, ибо он забыл сообщить, кто был вор, похитивший у Санчо его Серого, он его не называет, и только по смыслу можно заключить, что Серый украден, а потом, через некоторое время, мы видим, что Санчо снова едет верхом на своем осле, неизвестно откуда взявшемся; и еще говорят, что автор забыл сообщить, как Санчо распорядился той сотней червонцев, которую он нашел в чемодане в Сьерра-Морене, — он ни разу больше о ней не упоминает, а между тем многим хотелось бы узнать, что он сделал и на что истратил эти деньги, — и вот, этой существенной подробности в истории не хватает.Санчо ответил:— Сеньор Самсон, я сейчас не в состоянии вести счеты и давать отчеты, — я вдруг почувствовал такую слабость в желудке, что если я не подлечу ее двумя глотками старого вина, то отощаю, как тернии святой Люции; вино у меня дома, — там меня поджидает жена, — я пообедаю, вернусь сюда и отвечу вашей милости и всякому, кто пожелает меня спросить насчет пропажи осла и того, как я распорядился сотней червонцев.И, не сказав больше ни слова и не дожидаясь ответа, Санчо ушел домой.А Дон Кихот попросил бакалавра остаться и разделить с ним его скудную трапезу. Бакалавр принял приглашение и остался. К обычным блюдам была прибавлена пара голубей; за столом говорили о рыцарстве; Карраско подлаживался к причудам Дон Кихота; пир кончился, все легли заснуть; вернулся Санчо, и прерванная беседа возобновилась.
1Случается и Гомеру задремать (лат.).2Число глупцов бесконечно (лат.).