Глава V
о здравомысленном и забавном разговоре, происшедшем между Санчо Пансой и его женой Тересой Пансой, и о других событиях, заслуживающих счастливого упоминания
Дойдя до пятой главы, переводчик этой истории заявляет, что считает ее подложной, ибо в ней Санчо Панса разговаривает в таком стиле, какого нельзя было бы ожидать от его ограниченного ума, и говорит вещи столь тонкие, что невозможно допустить, чтобы они исходили от него; но, выполняя возложенный на себя долг, переводчик все же решает ее перевести. Итак, он продолжает.
Санчо вернулся домой такой веселый и радостный, что жена почуяла его веселье на расстоянии выстрела из арбалета и не преминула спросить:
— Что с вами, друг мой Санчо, почему вы так веселы?
А он ответил:
— Женушка, если бы Бог позволил, мне было бы куда приятнее не чувствовать себя таким довольным, как это вам кажется.
— Я вас не понимаю, муженек, — ответила она, — не понимаю, что вы хотите сказать, заявляя, что, если бы Бог позволил, вам было бы приятнее не быть довольным; хоть я женщина и необразованная, а все же знаю, что быть довольным не может быть неприятно.
— Послушайте, Тереса, — сказал Санчо, — я весел потому, что решил вернуться на службу к господину моему Дон Кихоту, который желает в третий раз отправиться на поиски приключений, и я отправлюсь вместе с ним, ибо того требует необходимость, а к ней прибавляется радостная надежда на то, что я еще раз найду сто червонцев, — ведь первые сто мы уже истратили; но, с другой стороны, мне печально расставаться с тобой и с детьми; и если бы Богу было угодно, чтобы я мог заработать на кусок хлеба у себя дома, не утруждая ног и не таскаясь по дорогам и чащобам (а ведь Ему не трудно было бы это сделать — стоило бы только захотеть), то, понятно, моя радость была бы покрепче и посильней, ибо теперешнее мое веселье смешано с печалью разлуки с тобой; итак, я сказал правильно, что, если бы Бог позволил, мне было бы приятнее не быть довольным.
— Знаете, Санчо, — ответила Тереса, — с тех пор как вы прибились к ордену странствующих рыцарей, вы говорите так возвышенно, что никто вас не может понять.
— С меня довольно, женушка, что Господь Бог меня понимает, — ответил Санчо, — ибо Ему понятно все на свете; но оставим это, а теперь, матушка, заметьте себе, что вам придется в течение трех дней хорошенько поухаживать за Серым, чтобы привести его в боевую готовность; удвойте ему порцию овса, осмотрите его седло и прочие снасти, — ведь мы едем не на свадьбу: нам предстоит рыскать по свету, меряться силами с великанами, андриаками и чудовищами, слышать шипение, рыканье, мычанье и вопли; все это было бы цветочками лаванды, если бы нам не приходилось еще разделываться с янгуэсцами и очарованными маврами.
— Думается мне, муженек, — сказала Тереса, — что оруженосцы странствующих рыцарей не даром едят хлеб, и я буду молить господа, чтобы он поскорей избавил вас от этих напастей.
— Признаюсь вам, женушка, — ответил Санчо, — что, не надейся я в ближайшем будущем сделаться губернатором острова, так я тут же на месте упал бы и помер.
— Что ты, милый муженек, — воскликнула Тереса, — живи, живи, курица, хоть и с типуном на языке! Живите и вы себе на здоровье, и пусть черт поберет все губернаторства на свете; не губернатором вышли вы из чрева матери, не губернатором прожили до сегодняшнего дня и не губернатором помрете и отойдете в землю, когда Бог пошлет вам конец; не все же на свете губернаторы, и что ж, живут себе помаленьку, и все считают их за людей. Самая лучшая приправа на свете — голод, а он бедняков не покидает, и потому едят они всегда с удовольствием. Но смотрите, Санчо, если вы случайно сделаетесь где-нибудь губернатором, не забудьте про меня и про своих детей. Помните, что Санчико исполнилось уже пятнадцать лет и ему пора уже ходить в школу, — ведь его дядюшка аббат обещал ему устроить духовную должность. Помните также, что дочка ваша Марисанча не помрет, если мы выдадим ее замуж, а сдается мне, что ей хочется муженька не меньше, чем вам губернаторства; и что там ни говори, а для девушки лучше худой муж, чем хороший полюбовник.
— Честное слово, — ответил Санчо, — если Бог пошлет мне что-нибудь вроде губернаторства, так я, женушка, просватаю Марисанчу за такого вельможу, что ее иначе и называть не будут, как сеньора.
— Ну, нет, Санчо, — ответила Тереса, — сватайте ее за человека ей равного, — это самое верное; а то, если вместо деревянных башмаков будет она носить высокие туфли, вместо серой суконной юбки — фижмы и шелковые платья, если из Марики, которой все тыкают, она превратится в донью такую-то и в сеньору, так девчонка совсем растеряется, на каждом шагу будет попадать впросак, и тогда по пряже всякий ее грубую и толстую дерюгу распознает.
— Молчи, глупая, — прервал ее Санчо, — года за два, за три она пооботрется, а уж там знатность и важность придутся и ей, как по мерке; а не придутся — и то не беда! Была б она только барыней, а остальное — пустяки.
— Всяк сверчок знай свой шесток, Санчо, — ответила Тереса, — не тянитесь наверх и помните пословицу: «вытри нос сыну соседа и веди его к себе в дом». Подумаешь, какое удовольствие — выдать Марию за какого-нибудь большущего графа или рыцаря, чтобы он потом, когда ему взбредет в голову, называл ее мужичкой и попрекал тем, что отец ее оральщик, а мать пряха. Нет, муженек, ей-богу, не для этого растила я свою дочку! Добывайте побольше денег, Санчо, а выдать ее замуж — это уж вы поручите мне: есть у нас тут в деревне Лопе Точо, сын Хуана Точо, парень дородный и здоровый, все мы его уже знаем, и мне известно, что он на девушку нашу часто поглядывает; с ним она будет счастлива, так как он ей ровня, и будут они всегда у нас перед глазами, — заживем мы все вместе: родители, дети, зять и внуки, и тогда мир и благословение Божие будет со всеми нами; и незачем ей выходить замуж в столице или в каком-нибудь высоченном дворце, — ведь ее там люди не поймут, да и она ничего не разберет.
— Послушай-ка, бестия, Варравина ты жена! — закричал Санчо: — почему это тебе ни с того ни с сего захотелось помешать мне выдать дочку за человека, что наплодит мне внуков, которых будут величать сеньорами? Знаешь, Тереса, старые люди говорят: «если ты не умеешь пользоваться счастьем, когда оно плывет тебе в руки, не жалуйся, когда оно пройдет мимо». Теперь счастье стучится к нам в дверь, и мы должны его впустить: подул попутный ветер — так пусть он нас и несет.
Подобного рода речи и некоторые фразы Санчо в дальнейшем побудили переводчика предположить, что эта глава подложная.
— Да неужто ты будешь недовольна, скотина, — продолжал Санчо, — если я попаду на какое-нибудь доходное губернаторство и мы, наконец, вылезем из болота? Ведь если мы выдадим Марисанчу за кого мне хочется, так тебя же все будут величать — донья Тереса Панса, и в церкви ты будешь сидеть на коврах, на подушках да на шелковых тканях, и пусть себе злятся и досадуют все дворянки нашего села. А не нравится, так и влачи свою жизнь, замерев, точь-в-точь, как образина на помосте; и больше мы об этом говорить не станем; что бы ты мне ни возражала, а Санчика будет графиней.
— Да подумайте, что вы такое говорите, муженек! — сказала Тереса. — Ох, боюсь я, как бы это графство не стало для нашей дочки погибелью. Делайте, что хотите, выдавайте ее хоть за герцога или за принца, но только заявляю вам, что никогда не будет на это моей воли и согласия. Всегда я, дружок, любила равенство и терпеть не могу чванства без всякого основания. При крещении дали мне имя Тереса, имя простое и чистое, без прибавок, украшений и погремушек вроде всех этих донов и передонов; отца моего звали Каскахо, а меня, как вашу жену, зовут Тереса Панса (хотя по-настоящему следовало бы звать Тереса Каскахо; ну, да ведь «туда клонит закон, куда король хочет»); я этим именем довольна и не желаю, чтобы мне приставили еще донью — тяжесть будет не по плечу, и не хочу я, чтобы обо мне сплетничали, — ведь если я выряжусь графиней или губернаторшей, сейчас же станут говорить: «Посмотрите, как эта свинюха заважничала; вчера еще с утра до вечера она паклю драла, на мессу ходила, прикрыв голову подолом вместо накидки, а сегодня разгуливает в фижмах, в расшитом платье и задирает нос, будто мы ее не знаем». Пока Господь Бог не лишил еще меня шести или пяти чувств, — не знаю, сколько их полагается, — никогда я себя не допущу до такого несчастья; а вы, дружок, берите себе губернаторство или остров и чваньтесь, сколько душе угодно; но, клянусь жизнью моей матушки, ни я, ни дочка моя — никуда мы из деревни не двинемся; честная женщина сидит дома, как будто у нее нога сломана, и для честной девушки всякая работа — праздник. Ступайте себе с вашим Дон Кихотом на поиски ваших приключений, а нам оставьте нашу горькую долю; будем жить честно, так Господь нам поможет; а между прочим, я, право, не знаю, кто это вашему господину приставил дона, — ведь ни отец его, ни дед донами не были.
— Сдается мне, — ответил Санчо, — что в тебя бес вселился. Господи, помилуй, жена, что ты только не наплела, и неизвестно, где во всем этом хвост и где голова! Ну, что общего между тем, что я говорю, и какими-то Каскахо, нарядами, пословицами и чванством? Послушай-ка, глупая и темная женщина (ты заслуживаешь этого имени, ибо ты не понимаешь моих слов и сама бежишь от своего счастья); если бы я захотел, чтобы моя дочка бросилась с башни вниз головой или пошла скитаться по свету, как инфанта донья Уррака, ты была бы вправе со мной не соглашаться; но, если я одним махом, так что ты даже глазом моргнуть не успеешь, возведу ее в доньи и знатные сеньоры, стащу с соломы и посажу под навес да на помост, на котором бархатных подушек будет больше, чем в роду Альмоадов Марокканских было мавров, почему же тебе со мной не согласиться и не пожелать того, чего я желаю?
— А знаете почему, муженек? — ответила Тереса. — Потому, что есть пословица: «платье тебя и одевает и раздевает». На бедняка люди смотрят так, мимоходом, а на богача глядят пристально; если же этот самый богач был раньше бедным, вот тут-то начинаются и пересуды и сплетни, и сплетням этим не бывает конца, тем более, что сплетников у нас на улице толпы, целые пчелиные рои.
— Погоди, Тереса, — ответил Санчо, — выслушай, что я теперь тебе скажу. Ты таких слов, должно быть, за всю свою жизнь не слышала; да это и не мои слова, а изречения отца-проповедника, который прошлым постом проповедывал у нас в селе, — так вот, если я правильно вспоминаю, он говорил, что настоящее и все, на что мы смотрим собственными глазами, содержится, заключается и присутствует в нашей памяти гораздо сильнее, чем прошлое.
Вышеприведенные слова Санчо являются второй причиной, по которой переводчик считает эту главу подложной, ибо они явно превосходят разумение Санчо; последний же продолжал так:
— Оттого и происходит, что, когда мы видим особу разряженную, одетую в роскошное платье и окруженную множеством слуг, нам кажется, что какая-то сила побуждает и заставляет нас оказывать ей почести, хотя в эту же самую минуту нам приходит на память, что эту особу мы видели раньше в ничтожестве; быть может, она была бедна или низкого происхождения, но все эти постыдные обстоятельства не существуют, ибо это — прошлое, а существует только то, что у нас перед глазами; так что если человек, которого Фортуна из низин ничтожества (это точное выражение отца-проповедника) возвела на высоты благополучия, будет со всеми приветлив, щедр и вежлив и не станет тягаться с старинною знатью, то ты можешь быть уверена, Тереса, что никто и не вспомнит, кем он был, а все будут уважать его новое звание, кроме, конечно, завистников, — ну, да от них никакую счастливую судьбу не убережешь.
— Не понимаю я вас, муженек, — ответила Тереса, — поступайте, как знаете, и не морочьте меня больше вашими проповедями и риториками; и если вы непоклонны в вашем решении...
— Нужно сказать непреклонны, а не непоклонны, женушка, — перебил ее Санчо.
— Пожалуйста, муженек, вы со мной не спорьте, — ответила Тереса. — Говорю я так, как угодно господу Богу, и ни в какие тонкости не пускаюсь; итак, повторяю, если вы упорствуете в намерении получить губернаторство, так захватите с собой вашего сынка Санчо, чтобы, не теряя времени, поучить его губернаторствовать, ибо полагается, чтобы дети наследовали и обучались ремеслу отца.
— Когда я буду губернатором, — ответил Санчо, — я пошлю за ним почтовых лошадей, а тебе пришлю денег; недостатка в них у меня не будет, так как ежели у губернатора и нет денег, то всегда найдется кто-нибудь, кто ему их ссудит; а ты наряди мальчика так, чтобы не видно было, какого он звания, и чтобы он был, каким ему теперь быть надлежит.
— Только денег пришлите, — сказала Тереса, — а уж он у меня будет как картинка.
— Наконец-то ты со мной согласилась, — заявил Санчо, — что наша дочка должна быть графиней.
— В тот день, когда я увижу ее графиней, — ответила Тереса, — я буду считать, что я ее похоронила; но повторяю, поступайте, как вам угодно; мы, женщины, родились на свет с обязательством повиноваться мужьям, хотя бы и тупоголовым.
И тут принялась она плакать, как будто Санчика и вправду уже померла и была похоронена. Санчо утешал ее, сказав, что ничего не поделаешь, Санчику он все-таки графиней сделает, но только постарается сделать это возможно позже. На том и кончилась их беседа, и Санчо возвратился к Дон Кихоту, чтобы распорядиться насчет отъезда.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.