Глава VI
о том, что произошло между Дон Кихотом, его племянницей и экономкой, — одна из самых важных глав во всей истории
В то время как Санчо Панса вел со своей женой Тересой Каскахо нелепо высокомерный разговор, который мы привели выше, племянница и экономка Дон Кихота тоже не сидели без дела, ибо по тысяче признаков они догадались, что их дядя и господин готовится в третий раз вырваться на свободу и снова превратиться в злополучного, по их мнению, странствующего рыцаря. Всеми возможными способами они старались отвлечь его от этой вредной мысли; но напрасно они вопияли в пустыне и ковали холодное железо. Все же экономка наговорила ему множество разных слов и, между прочим, сказала:
— Честное слово, господин мой, если ваша милость не будет сидеть дома, спокойно вытянув ноги, а начнет бродить по горам и долам, как неприкаянная душа, и искать тех самых штук, которые вы называете приключениями, а я называю просто напастями, так я непременно стану кричать, плакать и жаловаться Богу и королю, чтоб они этому помешали.
На это Дон Кихот ответил:
— Экономка, я не знаю, что на твои жалобы ответит Бог, не знаю также, что скажет и его величество, знаю только, что, если бы я был королем, я бы не стал отвечать на все бесконечное множество бессмысленных прошений, каждый день присылаемых во дворец; у короля много трудов, но самый тяжкий из всех — это обязанность всех выслушивать и всем отвечать, а потому я не хотел бы, чтобы ему докучали моими делами.
На это экономка сказала:
— Скажите нам, сеньор, а есть ли рыцари в столице его величества?
— Есть, — ответил Дон Кихот, — и много; они существуют для того, чтобы придавать блеск и пышность двору и поддерживать величие королевской власти.
— А почему же вы, ваша милость, не желаете служить вашему королю и сеньору, спокойно живя в столице?
— Заметь себе, почтеннейшая, — ответил Дон Кихот, — что не все рыцари могут состоять при дворе и не все придворные могут и должны быть странствующими рыцарями: в жизни требуются и те и другие; и хоть и все мы рыцари, но между нами существует большое различие; ибо придворные, не выходя из своих покоев и не переступая через порог дворца, смотрят себе на карту и таким образом разгуливают по всему свету; это не стоит им ни гроша, и не терпят они ни жара, ни холода, ни жажды; мы же, подлинные странствующие рыцари, меряем лицо земли собственными ногами, в зной и холод, без крова над головой, в непогоду, ночью и днем, пешком и на лошади; и врагов мы знаем не по картинкам, а на самом деле, и при каждой встрече, при каждом подходящем случае мы нападаем на них, не обращая внимания ни на какие правила поединков и прочие ребячества вроде того, что: не короче ли у одного из противников шпага или копье; не припрятана ли у него на груди реликвия или какой-нибудь тайный подвох; кому из противников стать лицом к солнцу, кому спиной, а на прочие церемонии подобного рода, соблюдаемые обыкновенно при поединках и единоборствах, — ты всего этого не знаешь, но я-то знаю; а кроме того, узнай еще и то, что странствующий рыцарь ничуть не пугается, если встретится ему десять великанов, головы которых не только касаются туч, но скрываются за ними, ноги которых — огромнейшие башни, руки похожи на мачты самых громадных и мощных кораблей, а глаза точно мельничные жернова и раскалены, как печи с расплавленным стеклом; рыцарь нападает и атакует их с полным самообладанием и бесстрашным мужеством и, если возможно, в одно мгновение побеждает и сокрушает, хотя бы они были одеты в чешую какой-то особой рыбы (говорят, что чешуя эта тверже алмаза) и вместо шпаг вооружены острыми саблями из дамасской стали или железными палицами с остриями из той же стали, — я такое оружие видел не раз и не два. Все это, хозяюшка, я говорю к тому, чтобы ты поняла различие между разрядом придворных рыцарей и нашим. И было бы справедливо, чтобы государи почитали больше этот второй или, вернее сказать, наипервейший из всех разряд странствующих рыцарей, ибо в истории мы читаем, что некоторым из них обязано было своим спасением не одно королевство, а даже очень и очень многие.
— Ах, сеньор мой, — воскликнула тут племянница, — да поймите же вы, ваша милость, что все эти истории про странствующих рыцарей — басни и выдумки, что их следовало бы сжечь или, по крайней мере, надеть на авторов инквизиционные рубашки или наложить клейма, чтобы всем было видно, что они заслуживают позора и портят добрые нравы.
— Клянусь Господом, который питает меня, — воскликнул Дон Кихот, — если бы ты не была моей родной племянницей, дочерью собственной сестры, я бы тебя за твои кощунственные слова наказал так, что весь мир об этом узнал бы. Возможно ли? Девчонка, которая не умеет еще как следует управиться с дюжиной коклюшек, осмеливается раскрывать рот и осуждать истории странствующих рыцарей! Что сказал бы сеньор Амадис, если бы он это услышал! А впрочем, наверное, он бы тебя простил, ибо он был самым кротким и любезным рыцарем своего времени и к тому же горячим защитником девиц; но если бы тебя услышал кто-нибудь другой, тебе бы не поздоровилось! Ведь не все рыцари были вежливыми и благовоспитанными; были среди них и невежи и грубияны; ибо не все, именующие себя рыцарями, на самом деле таковы: одни сделаны из настоящего золота, другие из поддельного; все на вид кажутся рыцарями, но не все выдерживают испытание на пробном камне истины. Есть люди низкого происхождения, которые из себя вылезают, желая казаться рыцарями; есть знатные рыцари, выбивающиеся из сил, чтобы казаться простолюдинами: первые поднимаются с помощью честолюбия и добродетели, вторые опускаются вследствие слабостей и пороков; нужно очень тонкое понимание чтобы различить эти два вида рыцарей, — до того они сходны по имени и различных по поступкам.
— Господи, помилуй! — воскликнула племянница, — ваша милость, сеньор дядя, вы так много знаете, что, если бы подвернулась нужда, вы могли бы взойти на кафедру или пойти проповедовать на площадях, — и, несмотря на это, слепота ваша так велика и безумие так явно, что вы уверены в своей храбрости и силе, между тем как вы стары и немощны; вы хотите выпрямить все то, что на свете криво, а сами вы согнуты годами, и самое главное — вы утверждаете, что вы рыцарь, меж тем как вы совсем не рыцарь, ибо хотя идальго и может им стать, но человек бедный — никогда!
— В твоих словах есть много правды, племянница, — ответил Дон Кихот, — и относительно родословных я мог бы рассказать тебе такие вещи, что ты пришла бы в изумление; но я не стану рассказывать, ибо не хочу соединять божеское с человеческим. Слушайте, милые мои, и будьте внимательны. Все роды на свете можно свести к следующим четырем разрядам: к первому относятся те, происхождение которых скромно, но которые постепенно расширились, разрослись и достигли величайшего блеска; ко второму — те, происхождение которых величественно, и это величие они постоянно сохраняли и хранят и по сей день в том виде, в каком оно было вначале; к третьему — роды высокого происхождения, но сошедшие на нет, точно острие пирамиды; они постепенно хирели и уменьшались и докатились наконец до ничтожества, то есть до острия пирамиды, ибо оно по сравнению со всей базой, или основанием, есть ничто; к четвертому разряду относятся наиболее многочисленные роды, не имевшие ни примечательного начала, ни порядочной середины, конец их будет столь же бесславен, — это роды обыкновенные или обычные простолюдины.
Примером первого разряда, то есть рода скромного происхождения, достигшего блеска и хранящего его и поныне, может тебе служить Оттоманская династия: произошла она от простого и убогого пастуха, но мы видим, каких она достигла высот. Примером второго, то есть рода величественного происхождения, хранящего это величие, не приумножая его, могут служить многие государи, унаследовавшие свой титул и хранящие его без ущерба и приумножения, миролюбиво соблюдая границы своих государств. Наконец, есть тысячи примеров и таких родов, которые начались величественно, а кончились «острием»; ибо все фараоны и Птолемеи египетские, все Цезари римские и вся бесконечная орава (если только можно так выразиться) государей, монархов и сеньоров ассирийских, персидских, греческих и варварских, все эти знатные семьи и роды (то есть и сами они и их родоначальники) кончились «острием» и ничтожеством, так как в настоящее время мы не можем отыскать ни одного из их потомков, а если какой-нибудь и отыщется, то уж, наверное, в самом низменном и убогом состоянии. О роде простолюдинов мне нечего сказать, разве только, что служит он для увеличения числа живущих, и его многочисленность не заслуживает ни славы, ни похвал. Из всего мною сказанного, дурочки мои, вы должны уразуметь, что между родами существует большая путаница и что только те из них кажутся нам великими и славными, члены которых отличаются добродетелью, богатством и щедростью. Я сказал — добродетель, богатство и щедрость, ибо порочный вельможа — это исчадие зла, а нещедрый богач — то же самое, что скупой нищий: ибо для владеющего богатством счастье не в том, чтобы обладать им, а в том, чтобы его тратить, и тратить не как попало, а с умением. Бедный же рыцарь лишь на одном пути может показать, что он рыцарь: на пути добродетели; он должен быть приветливым, благовоспитанным, любезным, вежливым и услужливым; не гордым, не надменным, не клеветником, но особенно ему полагается быть милостивым, ибо, если он с радостной душой даст бедному два мараведи, он обнаружит не меньшую щедрость, чем тот, кто, творя милостыню, трезвонит во все колокола; и если он будет украшен всеми вышеупомянутыми добродетелями, то всякий, кто его увидит, даже не зная, сочтет его человеком благородного происхождения; всякая другая оценка показалась бы невероятной; ибо всегда похвала была наградой за добродетель, и добродетельных людей все неизменно хвалили. — Существуют две дороги, дети мои, по которым люди могут дойти до богатства и почестей; одна из них — науки, другая — военное искусство. Я более сведущ в военном искусстве, чем в науках, и, поскольку я склоняюсь к нему, я, несомненно, родился под знаком планеты Марс, и тем самым я почти что вынужден идти по этому пути, — и я пойду, хотя бы весь мир был против меня; напрасно стали бы вы утруждать себя, убеждая меня не желать того, чего желает само небо, что велит мне судьба, чего требует разум и к чему направлена вся моя воля: ибо я знаю, что со странствующим рыцарством связаны бесчисленные труды, но я знаю также, что в нем можно приобрести бесконечные блага; я знаю, что тропа добродетели очень узка, а дорога порока широка и просторна; и что цели и пределы их — различны; ибо привольная и просторная дорога порока приводит к смерти, а тесная и крутая тропа добродетели — к жизни, и при этом не к той жизни, которая имеет конец, но к жизни бесконечной; и я помню слова великого нашего кастильского поэта, гласящие:
По этим крутизнам лежат дороги
К высокому подножию бессмертья,
Они для тех, кто не знавал тревоги.
— Ах, горе мне, несчастной! — воскликнула племянница. — Мой дядя, в довершение всего, еще и поэт! Все-то он знает, умеет; бьюсь об заклад, что если бы он пожелал стать каменщиком, то построить дом ему было бы не трудней, чем смастерить клетку.
— Уверяю тебя, племянница, — ответил Дон Кихот, — что если бы мысли о рыцарстве не владели всеми моими чувствами, я бы мог делать все, что угодно, и мастерить всевозможные, любопытные вещицы — особенно клетки и зубочистки.
В эту минуту кто-то постучал в дверь; спросили, кто там, и Санчо Панса ответил, что это он. Не успела экономка услышать это имя, как убежала спрятаться, чтобы не видеть Санчо: до такой степени она его не терпела. Племянница открыла дверь, Дон Кихот вышел и встретил оруженосца с распростертыми объятиями, затем они заперлись вдвоем в комнате, и между ними началась беседа, ни в чем не уступающая предыдущей.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.