Глава VII
о том, что произошло между Дон Кихотом и его оруженосцем, и о других поразительнейших событиях
Как только экономка увидела, что Дон Кихот и Санчо Панса заперлись в комнате, она тотчас же догадалась, к чему клонится дело, и, полагая, что на этом совещании будет принято решение выступить в третий поход, она схватила свою накидку и в тревоге и печали побежала к бакалавру Самсону Карраско: ей казалось, что тот, как человек красноречивый и новый друг ее господина, сможет уговорить его оставить этот безумный план. Карраско гулял у себя во дворе, и экономка, увидев его, упала к его ногам, обливаясь по́том и задыхаясь от беспокойства. А тот, увидав ее в такой тревоге и печали, спросил:
— Что с вами, сеньора экономка? Что с вами случилось? Можно подумать, что вы при последнем издыхании.
— Ничего, дорогой сеньор Самсон, а только господин мой уже вовсю рвется.
— Неужто рвется? — спросил Самсон. — Ну и во многих ли местах он уже порвался?
— Да рвется он, — отвечала она, — сквозь ворота своего безумия; я хочу сказать, дорогой мой сеньор бакалавр, что он намерен снова, вот уже третий раз, отправиться в путь в поисках рыцарских деяний, а я никак не могу понять, почему это так называется. В первый раз он вернулся, лежа на осле и избитый палками; во второй — его привезли посаженным и запертым в клетку, которую тащили волы, а он утверждал, что его околдовали; и был он в таком печальном виде, что сама мать, родившая его на свет, его бы не признала: желтый, тощий, глаза ввалились в самую глубину черепа; и, чтобы немножко привести его в порядок, я ухлопала больше шести сотен яиц, свидетель Бог, наши соседи и мои куры, которые не позволят мне солгать.
— О, я вполне в них уверен, — ответил бакалавр. — Ваши куры такие славные, жирные и благовоспитанные, что они скорей лопнут, чем скажут неправду. Итак, сеньора экономка, вся беда и все горе в том, что вы опасаетесь замыслов сеньора Дон Кихота?
— Да, сеньор, — ответила она.
— Ну, тогда не беспокойтесь, — сказал бакалавр, — ступайте в час добрый домой, приготовьте мне чего-нибудь горяченького закусить, а по дороге прочтите молитву святой Аполлонии, если вы ее знаете; я сейчас к вам приду, и вы увидите чудеса.
— Грешная моя душа! — ответила экономка. — Ваша милость велит мне прочесть молитву святой Аполлонии? Да ведь она помогла бы, если бы у моего господина болели зубы, а у него не зубы, а голова не в порядке.
— Я знаю, что говорю, сеньора экономка; ступайте и не пускайтесь в препирательства со мной; вам ведь известно, что я бакалавр из Саламанки, а значит, всем бакалаврам бакалавр, — ответил Карраско.
С тем экономка и удалилась, а бакалавр немедленно отправился к священнику, чтобы обсудить с ним то, о чем в свое время будет рассказано.
А в ту пору Дон Кихот и Санчо, запершись, вели беседу, о которой в нашей истории дается весьма точный и правдивый отчет.
Санчо сказал своему господину:
— Сеньор, наконец-то мне удалось подъяснить моей жене, что я обязан следовать за вашей милостью, куда бы вам ни угодно было отправиться.
— Ты должен был сказать: разъяснить, а не подъяснить, Санчо, — заметил Дон Кихот.
— Помнится мне, — ответил Санчо, — я уже раза два умолял вашу милость не исправлять моих слов, если вы понимаете, что я хочу сказать; а коли не понимаете, так скажите: «Санчо, или там чёрт, дьявол, я тебя не понимаю», и тогда, если я не смогу объяснить, вы меня и поправите; я ведь человек подкладистый.
— Санчо, я тебя не понимаю, — сказал тотчас же Дон Кихот, — я не знаю, что значит: «я человек подкладистый».
— Подкладистый, — ответил Санчо, — значит: такой уж я есть.
— Теперь я еще меньше понимаю, — возразил Дон Кихот.
— Ну, раз вы меня не можете понять, — ответил Санчо, — так я уж и не знаю, как сказать яснее: не знаю и все тут, и да простит меня Господь Бог!
— Ладно, я уже догадался, — ответил Дон Кихот, — ты хочешь сказать, что ты такой покладистый, кроткий и мягкий человек, что согласишься со всеми моими словами и сделаешь все, что я скажу.
— Бьюсь об заклад, — сказал Санчо, — что вы поняли и уразумели меня с самого начала, а только хотели меня смутить и послушать, какого я еще наболтаю вздору.
— Возможно, — ответил Дон Кихот. — Итак, что говорит Тереса?
— Тереса говорит, — ответил Санчо, — чтобы я держал ухо востро с вашей милостью, ибо «что написано пером, того не вырубишь топором», «ежели снял карты, тасовать не приходится» и что «синица в руках лучше, чем журавль в небе». Я знаю, что женские советы малого стоят, но кто их не слушает, тот дурак.
— Я с тобой согласен, — ответил Дон Кихот, — говори, друг Санчо, продолжай; сегодня каждое твое слово — жемчужина.
— Дело в том, — продолжал Санчо, — что все мы подвержены смерти, и ваша милость знает об этом лучше меня; сегодня мы живы, а завтра померли, ягненок не долговечнее барана, и никто на этом свете не проживет и часа больше, чем будет угодно Господу; ибо смерть — глуха, и, когда она стучит в двери нашей жизни, она вечно торопится, ничто не может ее удержать — ни мольбы, ни сила, ни скипетры, ни митры, — так, по крайней мере, все говорят, и об этом нам проповедуют в церкви.
— Все это правда, — ответил Дон Кихот, — но я не понимаю, к чему ты клонишь.
— А клоню я к тому, — сказал Санчо, — чтобы ваша милость сообщила мне, какое месячное жалованье вы собираетесь платить мне в течение всей моей службы, и чтобы это определенное жалованье вы платили мне наличными, ибо за награды служить я не желаю, так как приходят они или поздно, или некстати, или вовсе не приходят; лучше иметь свое, тогда и Бог поможет. Одним словом, мало ли, много ли, а я хочу знать, сколько я зарабатываю: ведь «курица по зернышку клюет и сыта бывает», а из многих «мало» выходит одно большое «много», и раз ты что-нибудь заработал, так, значит, ничего не потерял. Конечно, если случится (хотя я не верю в это и не надеюсь), что ваша милость подарит мне обещанный остров, я не буду неблагодарным и жадным; нет, я попрошу точно определить сумму дохода с этого острова и удержать часть из моего жалованья по всем правилам начета.
— Дружище Санчо, — ответил Дон Кихот, — выходит так, что начет ничем не хуже, чем учет.
— Я уже понял, — сказал Санчо, — бьюсь об заклад, что мне следовало сказать учет, а не начет, ну, да это не важно, раз ваша милость все равно меня поняла.
— Я тебя понял, — ответил Дон Кихот, — и проник в самую глубину твоих мыслей: знаю, в какую мишень пускаешь ты бесчисленные стрелы своих поговорок. Слушай, Санчо, я охотно бы назначил тебе жалованье, если бы в романах о странствующих рыцарях мне припомнился хотя бы один пример, который позволил бы мне подглядеть, как в щелочку, и увидеть, сколько обычно оруженосцы зарабатывали в месяц или в год; но я прочел все или почти все романы и не помню, чтобы когда-нибудь странствующий рыцарь назначал своему оруженосцу определенное жалованье; мне известно, что за службу они получали только награды; и, когда они меньше всего ожидали, судьба вдруг улыбалась их господину, и он жаловал им или остров, или что-нибудь равноценное этому, или по меньшей мере титул и звание сеньора. Если этих надежд и ожиданий с вас достаточно, Санчо, и вы желаете вернуться ко мне на службу, — в добрый час; но если вы думаете, что я стану подрывать основы и устои древних обычаев странствующего рыцарства, то вы заблуждаетесь; а потому, друг Санчо, возвратитесь домой и объявите мое решение вашей Тересе; если и она и вы согласитесь служить мне за награды, bene quidem 1, если же нет, мы по-прежнему останемся друзьями; «было бы на голубятне зерно, а голуби найдутся»; и заметьте, дружок, что «добрая надежда лучше худого надела» и что «из-за хорошей тяжбы стоит полушку уступить». Выражаюсь я так, Санчо, для того, чтобы показать вам, что и у меня пословицы могут литься дождем. А в заключение хочу вам сказать и скажу вот что: если вам не угодно служить за награды и разделять со мной мою судьбу, так оставайтесь с Богом и наживайте себе царство небесное, а у меня найдутся оруженосцы послушнее вас и ревностнее, и не такие неуклюжие и болтливые, как вы.
Когда Санчо выслушал твердое решение своего господина, свет затмился в его глазах и храбрость его опустила крылья, потому что он был уверен, что ни за какие сокровища на свете господин без него не уйдет; так и стоял он в смущенье и раздумье, когда вошли Самсон Карраско и племянница, которой хотелось послушать, как бакалавр будет уговаривать Дон Кихота не ездить на поиски приключений. А Карраско, известный шутник, подошел к нему, обнял, как и в прошлый раз, и громким голосом сказал:
— О цвет странствующего рыцарства! О сияющий свет военного искусства! О честь и зерцало испанского народа! Да будет угодно всемогущему Богу (как если бы Он был передо мной), чтобы тот или те, кто замышляют помешать и воспрепятствовать третьему вашему выезду, заблудились в лабиринте собственных желаний и никогда не дождались исполнения того, чего они больше всего хотят.
И, обратившись к экономке, он продолжал:
— Сеньора экономка может больше не читать молитв святой Аполлонии, ибо мне ведомо, что таково бесповоротное решение планет: сеньор Дон Кихот должен продолжать осуществление своих возвышенных и небывалых замыслов. Я бы взял на свою душу великий грех, если бы не убеждал и не уговаривал этого рыцаря прервать, наконец, бездействие и скованность его могучей руки и доблести его отважнейшего духа; ибо, пока он медлит, несправедливости остаются неотомщенными, сироты незащищенными, девушки обесчещенными, вдовы без покровительства, замужние женщины без опоры и прочее тому подобное, что присуще, свойственно, принадлежит и подобает ордену странствующего рыцарства. Вперед, прекрасный и смелый сеньор мой Дон Кихот, пусть ваша милость во всем своем величии выступит в путь не завтра, а сегодня; и если вы не можете этого сделать потому, что вам чего-нибудь не хватает, я готов помочь вам своей особой и своим имуществом; и если бы ваше великолепие нуждалось в оруженосце, я почел бы для себя величайшим счастьем служить вам.
Тут Дон Кихот обратился к Санчо и сказал:
— Ну, что, Санчо, разве я тебе не говорил, что оруженосцы у меня всегда найдутся? Посмотри, кто предлагает мне свои услуги: сам несравненный бакалавр Самсон Карраско, зачинщик всех забав и веселий во дворах саламанкских школ, здоровый телом, ловкий в движениях, умеющий молчать и переносить жар и холод, голод и жажду, обладающий всеми качествами, потребными для оруженосца странствующего рыцаря. Но Небо не позволит, чтобы я ради собственного удовольствия сломал и сокрушил этот столп наук и сосуд учености, чтобы я подсек эту высокую пальму почетных и свободных искусств; пусть сей новый Самсон останется у себя на родине и, прославляя ее, прославит вместе с тем седины своих престарелых родителей, а я удовольствуюсь любым оруженосцем, раз уж Санчо не соизволит меня сопровождать.
— Нет, соизволит! — вскричал Санчо, растроганный и весь в слезах. — Никто про меня не скажет, сеньор, что «поел, мол, вашего хлеба и был таков». Я веду свое начало не из неблагодарного рода; все на свете, а особенно наша деревня, знают, кто такие были Панса, от которых я происхожу; к тому же, по вашим добрым делам и отличным словам я понял и уразумел, что вашей милости угодно даровать мне награду, а если я принялся было высчитывать, какое такое будет у меня жалованье, то делал я это только в угоду жене; уж если она заберет себе что-нибудь в голову, то уж так гвоздит, будто молоток по обручам бочки, чтобы непременно было, как ей хочется. Но в конце концов мужчина должен быть мужчиной, а баба — бабой; и раз по всем признакам, которых я не могу отрицать, я мужчина, так и в доме своем я желаю быть мужчиной, — и пусть она себе злится, сколько ей угодно. Итак, вашей милости остается только составить завещание с напиской, чтобы никто не мог его наспорить, — и скорей в путь-дорогу; пусть не страждет душа сеньора Самсона, который говорит, что совесть велит ему убеждать вашу милость в третий раз пуститься по свету, — я снова обещаю вашей милости служить вам верой и правдой, да еще, пожалуй, лучше, чем служили когда-либо оруженосцы странствующих рыцарей прошедших и настоящих времен.
Бакалавр был удивлен, слыша, каким слогом и языком выражался Санчо Панса; ибо, хоть он и читал первую историю Дон Кихота, он все же не думал, что Санчо так забавен, как он там изображается; но теперь, когда он услышал, что оруженосец говорит: «завещание с напиской, которого нельзя наспорить», вместо «завещание с припиской, которого нельзя оспорить», он поверил всему, что о нем читал, и утвердился в убеждении, что и господин и слуга — первостатейные безумцы нашего века; а про себя подумал, что таких двух сумасшедших еще свет не видывал. В конце концов Дон Кихот и Санчо обнялись и снова стали друзьями, и по совету и благоусмотрению великого Карраско, уже успевшего стать для них оракулом, было решено, что отъезд состоится через три дня; за это время будет приготовлено все необходимое для путешествия и подыскан шлем с забралом, так как Дон Кихот заявил, что он во что бы то ни стало должен его иметь. Самсон вызвался раздобыть его, ибо он знал, что такой шлем имеется у одного его приятеля и что тот согласится его отдать, так как шлем весь почернел от ржавчины и плесени и нечищенная сталь его совсем перестала блестеть и сверкать. Невозможно исчислить все проклятия, которыми экономка и племянница осыпали бакалавра; они рвали на себе волосы, царапали лицо и, на манер наемных плакальщиц, оплакивали отъезд своего господина, словно его кончину. А Самсон, убеждая Дон Кихота снова выехать из дому, имел свой план, о котором будет рассказано дальше, и действовал в согласии со священником и цирюльником, с которыми раньше сговорился. Итак, через три дня Дон Кихот и Санчо приготовили все, что им казалось необходимым. Санчо успокоил свою жену, Дон Кихот — племянницу и экономку, и вот, под вечер, незаметно для всех, кроме бакалавра, который пожелал проводить их с полмили, выехали они по дороге в Тобосо: Дон Кихот на своем добром Росинанте, а Санчо — на прежнем ослике; дорожные сумки его были набиты всякими съестными вещами, а кошель полон денег, переданных Дон Кихотом оруженосцу на случай надобности. Самсон обнял нашего рыцаря и просил его сообщать обо всех удачах и неудачах: этим последним он будет радоваться, а о первых горевать, так того требуют законы дружбы. Дон Кихот обещал, Самсон повернул обратно в деревню, и оба путника двинулись дальше в сторону великого города Тобосо.
1
Отлично, превосходно (лат.).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.