Глава VIII
в которой рассказывается о том, что случилось с Дон Кихотом во время поездки его к сеньоре Дульсинее Тобосской
— Да будет благословен могучий Аллах! — восклицает Амет Бененхели в начале этой восьмой главы, — да будет благословен Аллах! — повторяет он трижды, поясняя, что произносит он эти благословения потому, что Дон Кихот и Санчо уже находятся в открытом поле и что читатели этой приятной истории могут считать, что с этого самого мгновения начинаются подвиги Дон Кихота и балагурства его оруженосца; он советует читателям забыть о прошлых рыцарских деяниях хитроумного идальго и устремить взоры на грядущие его дела, которые ныне начинаются на дороге в Тобосо, в то время как прежние начались на полях Монтьельских, — и просьба его не так уж обременительна по сравнению с тем, что он обещает; а затем он продолжает так:
Дон Кихот и Санчо остались вдвоем, и не успел Самсон удалиться, как Росинант начал ржать, а осел реветь, рыцарь и оруженосец приняли это за добрую примету и счастливейшее предзнаменование. Но если уж говорить правду, то вздохи и рев осла были гораздо продолжительнее, чем ржание клячи, и из этого Санчо заключил, что его счастье превысит и превзойдет счастье его господина; по всей вероятности, он основывался на своих познаниях в астрологии, хотя история этого не объясняет; известно только, что, когда Санчо спотыкался или падал, он всегда говорил, что было бы лучше не выходить из дому, ибо от падения и спотыкания ничего не может получиться, кроме порчи башмаков или перелома ребер; и хоть был он глуп, а в этом не совсем заблуждался.
Сказал ему Дон Кихот:
— Друг мой Санчо, чем дальше мы едем, тем больше приближается ночь, и становится уже так темно, что вряд ли мы на рассвете доберемся до Тобосо; а я решил побывать там прежде, чем пускаться на поиски других приключений; там получу я напутствие и милостивое разрешение от несравненной Дульсинеи, а с этим разрешением я надеюсь и твердо рассчитываю выйти с удачей и победой из любого опасного приключения, ибо ничто на этом свете не внушает странствующим рыцарям такой отваги, как благосклонность их дам.
— Я тоже так думаю, — ответил Санчо, — но мне кажется затруднительным, чтобы ваша милость могла побеседовать или увидеться с ней в таком месте, где можно получить напутствие, разве что она пошлет вам его через стену скотного двора: там я ее видел в прошлый раз, когда относил письмо с описанием безумств и неистовств, которые ваша милость проделывала в самом сердце Сьерра-Морены.
— Неужели же место, в котором или за которым ты видел эту превышающую восхваление грацию и красоту, показалось тебе стеной скотного двора? Нет, то были галереи, балконы, портики (или как их там еще?) пышного королевского дворца!
— Может быть и так, — ответил Санчо, — только оно показалось мне стеной скотного двора, если память мне не изменяет.
— Как бы там ни было, едем туда, Санчо, — сказал Дон Кихот, — и где бы я ее ни увидел — в океане ли, у стены, через щель или садовую решетку, — все едино: пусть только маленький лучик солнца ее красоты достигнет моих очей, — тотчас же ум мой прояснится, дух окрепнет, и никто более не сравнится со мной по уму и храбрости.
— Сказать по правде, сеньор, — возразил Санчо, — когда я видел это солнце — сеньору Дульсинею Тобосскую, оно было не особенно яркое и не испускало никаких лучей, — должно быть оттого, что ее милость провеивала зерно, и густая пыль окружала ее облаком, заволакивая ей лицо.
— А ты, Санчо, все еще продолжаешь говорить, думать, верить и утверждать, что сеньора Дульсинея провеивала зерно, — сказал Дон Кихот, — между тем как подобная работа и занятие совсем не соответствуют тому, что делают и должны делать знатные особы, ибо они созданы и предназначены для других утех и занятий, по которым на расстоянии арбалетного выстрела обнаруживается их знатность? Плохо же ты, помнишь, Санчо, стихи нашего поэта, где изображается, каким трудам предавались в своих хрустальных дворцах четыре нимфы: вот появились их головы из вод любимого Тахо, вот уселись они на зеленом лугу и стали ткать драгоценные ткани, о которых искусный поэт сообщает, что были они из золота, шелка и жемчуга. Таким делом и занималась, наверное, моя сеньора, когда ты ее увидел, если только злой волшебник, завидующий моим подвигам, не превратил и тут отрадное для меня видение в другое, совсем на него не похожее; я даже боюсь, как бы в истории моих деяний (которая, как говорят, уже напечатана) автор, оказавшийся, чего доброго, враждебным мне мудрецом, не подменил одни события другими, не примешал к правде тысячи небылиц и не увлекался тем, что стал рассказывать о других происшествиях, не относящихся к продолжению этой правдивой истории. О зависть, корень бесконечных бедствий, червь, гложущий добродетель! Все пороки, Санчо, несут в себе нечто приятное; одна только зависть приносит огорчения, злопыхательство и ярость.
— Да и я то же самое сказал бы, — ответил Санчо, — и думается мне, что в книжке или истории, которую, как уверяет бакалавр Карраско, он читал про нас, мою честь, наверное, шпыняют, как иного лядащего борова, а он идет, упирается, точно ногами дорогу метет. А между тем, ей-Богу, я ни про одного волшебника не говорил ничего дурного, и богатств у меня таких нет, чтоб мне можно было завидовать. Правда, я немного себе на уме и капельку плутоват, но все это прикрыто и закутано широким плащом моего простодушия, всегда естественного и никогда не притворного; да если бы у меня и не было других достоинств, кроме того, что я всегда твердо и истинно верю в Бога и во все то, чего придерживается и во что верит святая римская католическая церковь, и что я — смертельный враг евреев, так уж за одно это историки должны бы были помилосердствовать и в своих книгах отнестись ко мне благосклонно; впрочем, пускай их говорят, что хотят, — голым я родился и останусь, не выиграл я и не проиграл, — и хоть написано обо мне в книгах и хоть пошел я теперь гулять по всему свету, но я и фиги не дам за все, что людям вздумается про меня рассказать.
— Это похоже на то, Санчо, — сказал Дон Кихот, — что случилось с одним знаменитым поэтом нашего времени: он сочинил злую сатиру на всех куртизанок, одну только он не назвал и не упомянул, так что осталось неясно, куртизанка она или нет; и вот, увидев, что имени ее нет в списке остальных дам, она пожаловалась поэту и спросила, что он такое в ней подметил и почему не поместил ее вместе с другими; она попросила его расширить свою сатиру и вставить дополнительно ее имя, а иначе — ему плохо придется. Поэт послушался, отделал ее так, как той и не снилось, и она была вполне удовлетворена, удостоившись славы, которую ей стяжало бесславие. И еще слова твои напоминают рассказ о пастухе, который поджег и превратил в пепел знаменитый храм Дианы, считавшийся одним из семи чудес света, а сделал он это только для того, чтобы имя его осталось жить в грядущих веках; и, хоть было велено не называть и не упоминать ни письменно, ни устно его имени, дабы он не достиг цели, к которой стремился, все же стало известно, что звали его Герострат. Припоминается мне еще то, что произошло между великим императором Карлом Пятым и одним римским дворянином. Император пожелал увидеть знаменитый храм Ротонду, который в древности назывался храмом всех богов, а теперь с бо́льшим правом именуется храмом всех святых; из всех зданий, воздвигнутых в Риме во времена язычества, он сохранился в наибольшей целости и лучше других свидетельствует о великолепии и пышности его строителей; он имеет форму половинки апельсина, необыкновенно велик и очень светел, хоть свет проникает в него только через одно окно или, вернее сказать, через одно круглое отверстие, находящееся на самом верху. Оттуда-то император и рассматривал здание, а рядом с ним стоял один римский дворянин, объяснивший ему красоты и тонкости этой грандиозной и достославной архитектуры; и вот, когда они отошли от круглого окна, дворянин сказал императору: «Ваше священное величество, тысячу раз появлялось во мне желание обнять ваше величество и броситься вместе с вами вниз, дабы оставить по себе вечную славу в мире». — «Благодарю вас, — ответил император, — за то, что вы не осуществили вашего дурного помысла; отныне вам не представится больше случая испытывать свои верноподданнические чувства, ибо я приказываю вам никогда больше со мною не говорить и не появляться там, где я буду находиться». И после этих слов он пожаловал ему богатую награду. Я хочу этим сказать, Санчо, что желание прославиться в нас чрезвычайно сильно. Как ты думаешь, что заставило Горация броситься в полном вооружении с моста в глубины Тибра? Что сожгло руку Муция? Что побудило Курция низвергнуться в глубокую огненную пропасть, появившуюся посредине Рима? Что внушило Цезарю решение перейти Рубикон, вопреки всем грозившим ему дурным предзнаменованиям? Переходя к примерам более современным: что заставило в Новом Свете отважных испанцев, предводительствуемых учтивейшим Корте́сом, затопить свои корабли и остаться на пустынном берегу? Все эти, а равно и другие великие и разнообразные деяния были, есть и будут деяниями славы, в которой смертные усматривают высшую награду и частичное бессмертие, заслуженное их знаменитыми подвигами; правда, нам, христианам-католикам и странствующим рыцарям, гораздо больше подобает стремиться к славе в будущей жизни, ибо она вечна в небесных эфирных пространствах, чем к суетной славе, которой можно достигнуть в преходящей жизни здесь, на земле: ибо земная слава, как бы долго она ни продолжалась, все равно окончится вместе с миром, конец которого нам предуказан; поэтому, Санчо, дела наши не должны преступать границ, положенных христианской верой, которую мы исповедуем; мы должны, поражая великанов, истреблять гордость, великодушием доброго сердца побеждать зависть, самообладанием и душевным спокойствием преодолеть гнев, воздержанием в пище и постоянным бодрствованием бороться с обжорством и сонливостью; сохраняя верность дамам, которых мы сделали владычицами наших помыслов, мы уничтожаем сладострастие и похоть; наконец, мы осиливаем леность, скитаясь по всем странам света в поисках опасностей, которые помогли бы нам стать не только христианами, но и славными рыцарями. Вот каковы способы, Санчо, для снискания наивысших похвал, всегда сопутствующих доброй славе.
— Все, что ваша милость только что мне рассказала, — ответил Санчо, — я понял очень хорошо; и все-таки я попросил бы вашу милость порешить одно мое сомнение, которое в эту самую минуту пришло мне на ум.
— Ты хотел сказать, Санчо, разрешить сомнение, — поправил Дон Кихот; — говори в добрый час; если я смогу, я тебе отвечу.
— Скажите мне, сеньор, — продолжал Санчо, — эти Июлии и Августы и эти доблестные рыцари, которых вы называли, — ведь все они уже померли, где же они сейчас находятся?
— Язычники, — ответил Дон Кихот, — без сомнения, находятся в аду, а христиане, если только они были добрыми христианами, пребывают либо в чистилище, либо на небе.
— Хорошо, — сказал Санчо, — а теперь скажите мне: перед гробницами, в которых покоятся тела этих вельмож, горят ли серебряные лампады, и стены их капелл украшены ли костылями, саванами, прядями волос, восковыми носами и глазами? А если нет, то чем же они украшены?
На это Дон Кихот ответил:
— Гробницы язычников большей частью были роскошными храмами: прах Юлия Цезаря был заключен в каменную пирамиду огромных размеров, которую теперь в Риме называют Иглой святого Петра; а императору Адриану гробницей служит замок, величиной в большое село; раньше звали его Moles Hadriani 1, а теперь это — замок святого Ангела в Риме. Царица Артемиза похоронила своего супруга Мавзола в гробнице, считавшейся одним из семи чудес света. Но ни одна из перечисленных мною гробниц, ни прочие языческие усыпальницы не украшались ни саванами, ни дарами, ни приношениями, по которым можно было бы заключить, что погребенные в них почитались святыми.
— Этого-то я и добивался, — ответил Санчо; — а теперь скажите: что больше — воскресить мертвого или убить великана?
— Ответить на это нетрудно, — сказал Дон Кихот, — конечно, больше — воскресить мертвого.
— Тут-то я вас и поймал! — воскликнул Санчо. — Значит, воскрешать мертвых, делать зрячими слепцов, исцелять хромых, возвращать здоровье больным и иметь гробницы, перед которыми горят лампадки и толпы набожных людей на коленях молятся мощам, — значит, все это приносит лучшую славу и в здешней и в будущей жизни, чем та слава, которую оставили и оставляют после себя все языческие императоры и странствующие рыцари на свете?
— Я вполне с тобой согласен, — ответил Дон Кихот.
— Итак, тела и мощи святых, — продолжал Санчо, — обладают такой славой, благодатью или, как еще по-иному называют, прерогативой, что с разрешения и одобрения святой нашей матери-церкви их украшают лампадками, свечами, саванами, костылями, картинами, прядями волос, глазами и ногами, — и все это укрепляет набожность и увеличивает их христианскую славу. Ведь даже короли носят на своих плечах тела или мощи святых, лобызают кусочки их костей, украшают и обогащают ими свои молельни и наиболее почитаемые алтари.
— Но какой же вывод из того, что ты сказал, Санчо? — спросил Дон Кихот.
— А вывод такой, — ответил Санчо, — что нам с вами нужно сделаться святыми; тогда мы в короткий срок достигнем доброй славы, к которой стремимся; и знаете ли, сеньор, вчера или третьего дня (выражаюсь так потому, что это было совсем недавно) канонизировали и произвели в святые двух босоногих монахов, и теперь считается большим счастьем приложиться или прикоснуться к железным цепям, которыми они подпоясывались, умерщвляя свою плоть; они теперь в большем почете, чем меч Роланда, хранящийся в арсенале нашего сеньора короля, да хранит его Бог. Так-то, мой сеньор, куда выгоднее быть смиренным монахом какого угодно ордена, чем отважным странствующим рыцарем; две дюжины плетей при самобичевании угоднее Богу, чем две тысячи ударов копьем все равно против кого — великанов ли, чудовищ или андриаков.
— Все это так, — ответил Дон Кихот, — но не все могут быть монахами, и различны пути, которыми Господь ведет избранников своих на небо, рыцарство — тоже религиозный орден, и среди рыцарей есть святые, пребывающие во славе.
— Да, — ответил Санчо, — но я слышал, что на небе больше монахов, чем странствующих рыцарей.
— А это потому, — сказал Дон Кихот, — что монахов больше, чем рыцарей.
— Ну, и странствующих рыцарей тоже немало, — возразил Санчо.
— Конечно, немало, — ответил Дон Кихот, — но лишь немногие из них заслуживают имя рыцарей.
В таких-то подобных им беседах прошли ночь и следующий день, без каких-либо происшествий, достойных упоминания, чем Дон Кихот был очень огорчен. Наконец, на другой день к вечеру, открылся перед ними великий город Тобосо; от этого вида дух Дон Кихота возрадовался, а дух Санчо опечалился, ибо наш оруженосец не знал, где живет Дульсинея, да и сроду ее не видывал, как, впрочем, и его господин. Итак, оба они были взволнованы: один — оттого, что жаждал ее увидеть, другой — оттого, что никогда ее не видел. Санчо не знал, что он станет делать, когда господин пошлет его в Тобосо. Наконец Дон Кихот порешил не въезжать в город до наступления ночи, и в ожидании темноты они расположились в дубовой роще, находившейся близ Тобосо; когда же пришел назначенный срок, они вступили в город, где случилось с ними то, о чем речь впереди.
1
Адрианова громадина (лат.).
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.