Глава X
в которой рассказывается, каким хитрым способом Санчо околдовал сеньору Дульсинею и какие еще произошли события, столь же смешные, сколь и истинные
Приготовившись рассказывать о происшествиях, заключающихся в этой главе, автор нашей великой истории высказал было желание обойти все это молчанием из опасения, что ему не поверят, ибо здесь безумства Дон Кихота достигают таких граней и пределов, каких и вообразить невозможно, и опережают на два арбалетных выстрела самые великие безумства на свете.
Однако со страхом и трепетом, он все же решается описать точь-в-точь, как Дон Кихот их проделывал, не прибавляя и не убавляя в своей истории ни одного атома правды и не заботясь о том, что этим он, пожалуй, навлечет на себя обвинение в лживости; и он вполне прав, ибо истина иной раз гнется, но никогда не ломается и неизменно оказывается выше лжи, как масло поверх воды.
Итак, продолжая свою историю, он говорит, что Дон Кихот, углубившись в рощу, бор или лес по соседству с великим Тобосо, велел Санчо вернуться в город и не являться к нему на глаза, прежде чем он не переговорит от его имени с его госпожой и не умолит ее показаться, наконец, плененному ею рыцарю, дабы дать ему свое благословение, с помощью которого он сможет наисчастливейшим образом выйти из всех столкновений и трудных предприятий. Санчо пообещал исполнить эти поручения и принести ему такой же благоприятный ответ, как и в первый раз.
— Ступай же, сынок, — сказал Дон Кихот, — и не смущайся, если глаза твои ослепит блеск солнца красоты этой дамы, к которой ты отправляешься. О счастливейший из всех оруженосцев на свете! Будь же внимателен и не забудь, как она тебя примет: переменится ли в лице в то время, как ты будешь передавать мои поручения, взволнуется ли и смутится, услышав мое имя; если она будет сидеть на богатом настиле, как подобает ее величию, то обрати внимание, не задвигается ли она на подушках; если она будет стоять, посмотри не станет ли она переступать с ноги на ногу; заметь, повторит ли она свой ответ два или три раза, превратится ли она из нежной в суровую или из нелюбезной в чувствительную, поднимет ли руку, чтобы оправить волосы, хотя бы они и были в полном порядке; наконец, сынок, изучи все ее действия и движения, ибо, если ты опишешь мне все, как было, я по этим признакам заключу о том, что скрыто в тайнике ее сердца и как относится она к моей любви; ибо следует тебе знать, Санчо, если ты еще не знаешь, что поступки и внешние движения влюбленных в те минуты, когда дело касается их любви, есть надежнейшая почта, несущая вести о том, что происходит у них в душе. Иди же, друг мой, и да будет судьба твоя счастливее моей; да закончится твое путешествие более успешно, чем о том говорят надежды человека, остающегося здесь без тебя, в тревоге и горьком одиночестве.
— Иду и скоро вернусь, — сказал Санчо, — а вы, ваша милость, содержите в порядке ваше сердечко; должно быть, оно у вас так сжалось, что стало не более ореха; и вспомните пословицы: «смелость в сердце побеждает злую судьбину, а у кого нет сала, у того нет и крючка, чтоб его подвесить»; и еще говорится: «заяц выскакивает, когда меньше всего его ожидаешь»; говорю я это к тому, что ночью нам трудно было отыскать дворцы и замки нашей сеньоры, зато уж днем я их найду, если даже о них совсем не буду думать; лишь бы только найти, а поговорить с нею я сумею.
— Право, Санчо, — сказал Дон Кихот, — ты по всякому поводу умеешь удачно ввернуть свои поговорки; если бы Бог послал и мне такую же удачу в моих начинаниях!
После этих слов Санчо повернул своего Серого и погнал его, а Дон Кихот остался верхом на лошади, вложив ноги в стремена и опершись на копье, полный грустных и смутных мыслей. Таким мы его и оставим и последуем за Санчо Пансой, который покинул своего господина тоже в большом унынии и печали. Выехав из рощи, он повернул голову и, когда убедился, что Дон Кихота больше не видно, спрыгнул с осла и, усевшись у подножия дерева, принялся разговаривать сам с собой:
— Ну, теперь скажи-ка мне, братец Санчо, куда ваша милость отправляется? Отправляешься ли ты искать осла, которого потерял? — Нет, конечно. — Так что же ты ищешь? — Я иду искать не более не менее, как принцессу, которая и солнце красоты и, вместе с тем, все небо. — И где же ты думаешь все это найти, Санчо? — Где? В великом городе Тобосо. — Ну, ладно, а от чьего имени ты ее ищешь? — От имени знаменитого рыцаря Дон Кихота Ламанчского, который восстанавливает справедливость, кормит жаждущих и поит голодных. — Все это отлично. А знаешь ли ты, Санчо, где ее дом? — Мой господин говорит, что живет она в королевском дворце и в пышном замке. — А ты, что же, видел ее когда-нибудь? — Нет, ни я, ни мой господин никогда ее не видели. — А не думаешь ли ты, что будет уместно и вполне справедливо, если жители Тобосо, узнав, что ты бродишь тут с намерением соблазнять их принцесс и сманивать их знатных дам, сокрушат тебе ребра хорошими дубинками и не оставят во всем твоем теле ни одной целой косточки? — Да, конечно, они будут совершенно правы, если только не примут во внимание, что я всего-навсего посланец:
Вы гонцом сюда явились, —
Нет вины на вас, мой друг.
— Не очень-то на это полагайся, Санчо, ибо ламанчцы столь же раздражительны, сколь и честны, и терпеть не могут щекотки. Видит Бог, если они тебя выведут на чистую воду, тебе не сдобровать. — Чур меня, чур! Греми, греми, гром, да не над моим домком! И что это меня дернуло ради чужого удовольствия искать у кота пятой ноги? А разыскивать в Тобосо Дульсинею — все равно что искать в Равенне Марику или в Саламанке бакалавра. Да, сам дьявол, не иначе как дьявол впутал меня в эту историю!
Такую беседу вел Санчо с самим собою, а заключение вывел из нее следующее:
— Ну, ладно, все на свете можно исправить, кроме смерти, под ярмом которой всем нам придется пройти в конце нашей жизни, хочешь не хочешь. Я вижу по тысяче признаков, что мой господин — сумасшедший, которого следует связать, да и я ни в чем ему не уступаю: я еще безумнее его, так как служу и сопутствую ему, а ведь правду говорит пословица: «скажи мне, с кем ты водишься, и я скажу тебе, кто ты таков», и другая: «не в том суть, от кого ты родился, а с кем ты кормишься». Итак, он сумасшедший, и сумасшествие заставляет его постоянно принимать одни вещи за другие, белое почитать черным и черное белым, — стоит только вспомнить, как ветряные мельницы называл он великанами, пресвитерских мулов — верблюдами, а стада баранов — неприятельскими войсками, и прочее в таком же роде, — а если так, то не трудно будет уверить его, что первая же крестьянка, которая попадется мне здесь на глаза, и есть сеньора Дульсинея; если он не поверит, я поклянусь; если он сам станет клясться, я снова поклянусь; он будет настаивать, а я еще больше, а так как у меня такой нрав, что меня не переспоришь, то будь что будет. Очень возможно, что своим упорством я добьюсь того, что он больше не станет посылать меня с подобными поручениями, так как убедится, что ничего путного у меня не выходит; а еще, может быть, он подумает (как я надеюсь), что какой-нибудь злой волшебник из числа его недоброжелателей изменил облик его дамы, чтобы причинить ему обиду и огорчение.
Эти размышления успокоили душу Санчо, и он решил, что дело его уже сделано; он просидел под деревом до вечера, для того чтобы Дон Кихот не сомневался, что он действительно был в Тобосо и успел оттуда вернуться; и вышло все так удачно, что как раз в ту минуту, когда он встал и собирался сесть на Серого, он посмотрел в сторону Тобосо и увидел трех крестьянок, ехавших оттуда на ослах или на ослицах. Автор не дает на этот счет точного указания, но можно предположить, что ехали они на ослицах, которые обычно служат крестьянкам скакунами; впрочем, это не имеет большого значения, а потому нам не стоит тратить времени на выяснение этого вопроса.
Итак, увидев крестьянок, Санчо быстрым ходом направился к своему Дон Кихоту, который все еще продолжал вздыхать и разливаться в любовных жалобах. Завидев Санчо, Дон Кихот сказал:
— Ну что, друг Санчо? Каким камушком отметить мне этот день — белым или черным?
— Да уж лучше, — ответил Санчо, — отметьте его, ваша милость, красненьким, как величания для профессоров, чтобы всем было хорошо видно.
— Значит, — сказал Дон Кихот, — ты приносишь хорошие вести!
— До того хорошие, — ответил Санчо, — что вашей милости остается только пришпорить Росинанта и выехать в чистое поле: сеньора Дульсинея Тобосская с двумя своими прислужницами едет в гости к вашей милости.
— Боже милосердный! — воскликнул Дон Кихот! — Что говоришь ты, друг Санчо? Смотри, не обманывай меня и не пытайся ложной радостью облегчить мою неподдельную печаль.
— Да какой мне прок обманывать вашу милость, — возразил Санчо, — тем более, что вам так нетрудно обнаружить правду? Пришпорьте коня, проезжайте за мной, и вы увидите госпожу нашу принцессу в наряде и убранстве, достойном ее величия. И она и ее прислужницы так и горят золотом, жемчужными нитями, алмазами, рубинами и десятипрядными парчевыми тканями, волосы их распущены по плечам и развеваются по ветру, как лучи солнца; а самое главное, едут они на чубарых разноходцах, лучше которых на свете не сыщешь.
— Ты хочешь сказать — на иноходцах, Санчо?
— Разница не велика, разноходцы или иноходцы, — возразил Санчо, — но на чем бы они ни ехали, а только более изящных дам нельзя себе представить, особенно же наша госпожа принцесса Дульсинея — от нее можно просто сомлеть.
— Поедем, друг Санчо, — ответил Дон Кихот, — а в награду за эти нежданные добрые вести я отдам тебе лучший трофей, который захвачу в первом же приключении; а если этого тебе недостаточно, я жалую тебе жеребят, которые родятся от трех моих кобыл, — ты ведь знаешь, что они на общественном выгоне в нашем селе и скоро должны ожеребиться.
— Я больше стою за жеребят, — сказал Санчо, — так как не очень уверен, что трофеи, которые вы захватите в первом приключении, будут хороши.
Тут они выехали из леса и увидели неподалеку трех крестьянок. Дон Кихот тщательно оглядел всю тобосскую дорогу и, увидев одних только крестьянок, крайне смутился и спросил Санчо, действительно ли Дульсинея и ее спутницы выехали из города.
— Как так выехали из города? — воскликнул тот. — Да что, у вашей милости глаза на затылке, что ли? Как же вы видите, что это они и есть и что едут они прямо нам навстречу, сияя, точно солнце в полдень?
— Я вижу только трех крестьянок верхом на трех ослах, Санчо, — ответил Дон Кихот.
— Господи, спаси нас от дьявольского наваждения! — сказал Санчо. — Как же это может быть, чтобы три иноходца, — или как их там зовут, — белые, как только что выпавший снег, казались вашей милости ослами? Господи, помилуй, да я готов себе бороду вырвать, коли это правда.
— Говорю тебе, друг Санчо, — возразил Дон Кихот, — что перед нами ослы или ослицы, и это такая же правда, как и то, что я Дон Кихот, а ты Санчо Панса, по крайней мере, мне так кажется.
— Замолчите, сеньор, — сказал Санчо, — не говорите таких слов, протрите лучше глаза и ступайте приветствовать владычицу ваших мыслей, — вот уж она подъезжает.
И с этими словами он отправился вперед, чтобы встретить крестьянок; и, спешившись, схватил за уздечку осла одной из них и, упав на оба колена, сказал:
— Королева, принцесса и герцогиня красоты, да соблаговолит ваше великое вельможество милостиво и благомысленно принять плененного вами рыцаря; вот стоит он, как мраморный столп, смятенный и оцепенелый перед лицом вашего великолепия. Я — его оруженосец Санчо Панса, а он сам — блуждающий рыцарь Дон Кихот Ламанчский, иначе прозывающийся Рыцарем Печального Образа.
Тут и Дон Кихот опустился на колени рядом с Санчо и широко вытаращенными, помутневшими глазами смотрел на ту, кого Санчо называл сеньорой и королевой; видя перед собой всего только крестьянскую девушку, довольно некрасивую, круглолицую и курносую, он пребывал в изумлении, удивлялся и не решался произнести ни слова. А крестьянки были поражены, заметив, что два столь не похожих друг на друга человека стоят на коленях перед одной из них и не дают ей ехать дальше; наконец остановившаяся было девушка резко и сердито закричала:
— Не загораживайте, анафемы, дорогу и сейчас же пропустите нас; мы торопимся.
На это Санчо ответил:
— О принцесса и верховная владычица Тобосо! Неужели великодушное сердце ваше не смягчится при виде того, как перед вашим превосходительным ликом склонил колени сей столп и утверждение странствующего рыцарства?
Услышав эти слова, другая крестьянка сказала:
— К свекрову ослу с скребницей не подходи! Полюбуйтесь, пожалуйста, как эти господчики издеваются над крестьянками! Не беспокойтесь, мы тоже умеем брехать не хуже вас. Ступайте своей дорогой, оставьте нас в покое и езжайте себе на здоровье.
— Встань, Санчо, — сказал тут Дон Кихот, — теперь я вижу, что судьба еще не насытилась моими несчастьями и что для бедственной души моей, томящейся в теле, отрезаны все пути к радости. А ты, о высочайшая добродетель, о какой только можно мечтать, о предел человеческого благородства и единственная отрада обожающего тебя опечаленного сердца, — хоть злокозненный волшебник, преследующий меня, наложил на мои глаза пелену и закрыл их туманом и мне одному только кажется, что твое несравненное по красоте лицо превратилось в лицо бедной крестьянки, — но если только он и меня не превратил в какое-нибудь чудовище, чтобы сделать мой вид ненавистным для очей твоих, — посмотри на меня нежно и любовно: я смиренно, на коленях, стою перед твоей претворенной красотой, и ты видишь, с какой покорностью душа моя тебя обожает.
— Рассказывайте это моему дедушке! — ответила крестьянка. — Очень мне нужны ваши заигрывания! Ступайте прочь, не загораживайте дорогу — честью прошу.
Санчо отошел в сторону, пропустил крестьянку и был радехонек, что его затея так благополучно кончилась. А девушка, игравшая роль Дульсинеи, освободившись, ткнула своего разноходца в бок острием палки, которую держала в руках, и погнала его по полю; но ослица, почуяв острие, вонзившееся глубже, чем обыкновенно, стала лягаться и сбросила сеньору Дульсинею на землю. Увидев это, Дон Кихот подбежал ее поднять, а Санчо — поправить и привязать седло, съехавшее ослице на брюхо. Когда седло было подтянуто, Дон Кихот собирался уже взять на руки свою заколдованную сеньору и усадить ее, но сеньора избавила его от этого труда, поднялась сама, отошла немного назад и взяв разбег, уперлась обеими руками в круп ослицы, легче сокола вскочила в седло и села верхом по-мужски. Тогда Санчо сказал:
— Клянусь святым Роке, наша госпожа легче кречета; она могла бы поучить верховой езде самых ловких кордовцев или мексиканцев! Одним махом перелетела она через заднюю луку седла, а теперь без шпор погнала своего иноходца, как зебру, да и прислужницы от нее не отстают — ишь как они помчались, словно ветер.
И Санчо говорил правду, потому что две другие крестьянки, увидев, что Дульсинея сидит верхом, погнали ослиц и помчались во всю прыть, не оборачиваясь на расстоянии больше полумили.
Дон Кихот проводил их глазами, а когда они скрылись, обратился к Санчо и сказал:
— Санчо, что ты на это скажешь? Вот что я терплю от волшебников. Подумай только, до чего доходит их коварство и ненависть: ведь они лишили меня радости лицезреть мою сеньору в подлинном ее образе. Да, я родился, чтобы служить примером всем несчастливцам на свете и чтобы быть целью и мишенью, куда устремляются и падают все стрелы злой судьбы; и заметь себе, Санчо, эти предатели не удовольствовались тем, что изменили и превратили мою Дульсинею, — нет, им понадобилось придать ей низкий и некрасивый образ этой крестьянки, а вместе с тем они отняли у нее то, что столь свойственно высокородным сеньорам, живущим среди цветов и амбры, именно — их приятный запах, ибо должен тебе сказать, Санчо, когда я подошел к Дульсинее, чтобы подсадить ее на иноходца (по крайней мере, ты утверждаешь, что это был иноходец, а мне он показался ослицей), то от нее так сильно пахнуло сырым чесноком, что у меня закружилась голова и я чуть не задохся.
— Какие мерзавцы! — воскликнул в ответ Санчо. — Ах, зловредные и злокозненные волшебники, взять бы вас всех под жабры да и нанизать на тростинку, как сардинок! Много вы знаете, много можете, а еще больше зла даете. Мало того, негодяи, что вы превратили жемчужные очи моей сеньоры в чернильные орешки, волосы из чистейшего золота — в щетину рыжего бычьего хвоста, прелестные черты ее лица — в одно безобразие, — вам понадобилось еще и запах ее изменить, чтобы мы по ее благоуханию не смогли догадаться, что скрыто под этой гадкой корой; хотя по правде говоря, я видел отнюдь не безобразие ее, а одну красоту, и красота ее была как бы усилена и увеличена родимым пятном, сидевшим у нее вроде усика справа над губой, с торчащими из него семью или восемью белокурыми, как нити чистого золота, волосками, длиною в пядь.
— Между лицом нашим и телом существует полное соответствие, — сказал Дон Кихот, — и такое же родимое пятно должно быть у Дульсинеи посредине ляжки с той же стороны, что и на лице; только длина волосиков, которую ты назвал, слишком велика для родимых пятен.
— Уверяю вас, ваша милость, — ответил Санчо, — что они сидели там, как вылитые.
— Верю тебе, друг мой, — сказал Дон Кихот, — ибо природа не одарила Дульсинею ни одной чертой, которая не была бы законченной и совершенной; а если бы у нее было не одно родимое пятно, как говоришь ты, а целых сто, то и тогда бы они не столько пятнами, сколько сверкали подобно луне и звездам. Но скажи мне, Санчо, то, что показалось мне ослиным седлом, — было ли это простое седло или седло со спинкой?
— Да нет же, — ответил Санчо, — это было седло с короткими стременами, в богатой дорожной попоне, стоившей не меньше полцарства.
— А я всего этого не видел, Санчо! — воскликнул Дон Кихот. — Повторяю и повторю тысячу раз, что я несчастнейший из смертных.
А плут Санчо с трудом удерживался от смеха, слыша сумасбродства своего господина, которого он так ловко одурачил. Наконец, поговорив еще о многом другом, они сели верхом на своих скакунов и поехали дальше в сторону Сарагосы, надеясь прибыть туда вовремя, чтобы принять участие в торжественных празднествах, которые ежегодно устраиваются в этом славном городе; но прежде чем они туда попали, приключилось с ними такое множество великих и невиданных происшествий, что стоит о них и написать и прочитать, как вы сами увидите дальше.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.