Глава XI
о странном приключении, случившемся у доблестного Дон Кихота с колесницей, или тележкой «Палаты Смерти»
Погруженный в глубокое раздумье, ехал Дон Кихот по дороге, вспоминая о злой шутке, которую сыграли с ним волшебники, превратившие его госпожу Дульсинею в безобразную крестьянку, и все не мог придумать, каким способом возвратить ей ее первоначальный облик; и эти мысли так его поглощали, что он незаметно для себя отпустил узду Росинанта, а тот, почуяв, что ему дают свободу, на каждом шагу останавливался и щипал зеленую травку, в изобилии росшую в поле. Наконец Санчо вывел его из одури, сказав следующее:
— Сеньор, печали созданы не для животных, а для людей, но если люди чрезмерно им предаются, они превращаются в животных; возьмите себя в руки, ваша милость, придите в себя, натяните узду Росинанту, оживитесь, проснитесь и проявите бодрость, как это полагается странствующему рыцарю. Что за черт! К чему такое уныние? Да где мы — здесь или во Франции? Пускай себе сатана унесет всех Дульсиней на свете; здоровье одного странствующего рыцаря дороже, чем все волшебства и превращения в мире.
— Замолчи, Санчо, — ответил Дон Кихот довольно твердым голосом, — говорю тебе, замолчи и не изрекай кощунств против нашей очарованной сеньоры, ибо я один виноват в ее несчастье и бедствии: злоключения ее произошли от того, что злодеи мне завидуют.
— Да и я то же говорю, — ответил Санчо, — тот, кто, зная ее раньше, видит ныне, горькими слезами изойдет в кручине.
— Да, ты можешь так говорить, Санчо, — сказал Дон Кихот, — ведь ты видел во всей полноте ее красоту, чары на тебя не распространились, не затуманили твоего взгляда, не укрыли от тебя ее прелесть, вся сила этого яда была направлена только против меня и моих глаз, — и все же одна вещь меня смущает, Санчо: ты плохо описывал ее красоту; ты ведь сказал, если я помню, что глаза у нее были словно жемчуг, а глаза вроде жемчуга бывают скорее у рыб, чем у женщин; мне же кажется, что очи Дульсинеи должны были походить на удлиненные зеленые изумруды, осененные двумя небесными арками, служащими ей бровями; а жемчуг твой к глазам не относится, ты его прибереги для зубов; наверное, Санчо, ты ошибся и глаза принял за зубы.
— И то возможно, — ответил Санчо, — ведь ее красота поразила меня столь же сильно, как вашу милость ее безобразие; но представим все это Господу Богу, — он знает все, чему суждено быть в этой юдоли слез, в нашем грешном мире, в котором ни одной вещи не найдешь без примеси зла, обмана и подлости. Но одно обстоятельство тревожит меня больше всех остальных, сеньор мой: если теперь ваша милость победит какого-нибудь великана или рыцаря и велит им предстать перед красотой сеньоры Дульсинеи, то где этот бедный великан или бедный, несчастный и побежденный рыцарь ее отыщет? Я как сейчас их вижу: слоняются они, как болваны, по Тобосо и ищут сеньору Дульсинею; ведь повстречай они ее даже посреди улицы, все равно узнают они ее не больше, чем моего батюшку.
— Возможно, Санчо, — ответил Дон Кихот, — что чары эти не простираются на побеждаемых мною великанов и рыцарей, которых я посылаю к Дульсинее; проделаем опыт с одним или двумя из числа тех, кого я в первую очередь одолею и пошлю в Тобосо, и мы узнаем, видели они ее или нет: стоит только велеть им вернуться и сообщить мне обо всем, что с ними при встрече случилось.
— Скажу вам, сеньор, — ответил Санчо, — что я вполне одобряю ваши слова и что с помощью этой хитрости мы выясним все, что нам хочется; если окажется, что сеньора Дульсинея скрыта только от глаз вашей милости, — ну, тогда беда будет не столько ее, сколько ваша; лишь бы она пребывала во здравии и благополучии, а сами мы как-нибудь обойдемся и управимся, стараясь искать как можно больше приключений, остальное же предоставим времени; оно — лучший врач, излечивающий болезни и похуже этой.
Дон Кихот собирался было ответить Санчо Пансе, но ему помешала это сделать выехавшая на дорогу телега, наполненная такими странными и разнообразными лицами и фигурами, что и представить себе трудно.
Погонял мулов и исполнял обязанность кучера какой-то безобразный демон; телега была открытая, без полотняного верха и без плетеных стенок. Первой фигурой, представшей глазам Дон Кихота, была сама Смерть с лицом человека; а рядом с ней ехал Ангел с большими размалеванными крыльями; с другой стороны стоял Император, и на голове его была корона, на вид из чистого золота; у ног Смерти сидел божок, которого зовут Купидоном, без повязки на глазах, но с луком, колчаном и стрелами; далее стоял рыцарь, вооруженный с ног до головы, только вместо шлема или шишака на нем была шляпа, украшенная разноцветными перьями; а дальше находилось много других лиц разного вида и по-разному одетых.
Дон Кихот совсем не ожидал такого зрелища и несколько смутился, а у Санчо сердце сжалось от страха; но через мгновение рыцарь наш воспрянул духом, решив, что ему предстоит новое и опасное приключение; и вот, подумав об этом, с полной готовностью ринуться на любую опасность, он остановил коня перед тележкой и закричал громким и грозным голосом:
— Кто бы ты ни был — погонщик, кучер или сам дьявол, объясни мне немедленно, кто ты, куда едешь и каких людей везешь в своей повозке, которая не столько похожа на обыкновенную телегу, сколько на ладью Харона.
Тут Дьявол придержал вожжи и кротко ответил:
— Сеньор, мы актеры из труппы Ангуло Плохого; сегодня утром, в восьмой день после праздника Тела Господня, мы играли в деревне, что там, за этим холмом, действо о Палатах Смерти, а вечером мы будем его играть в другой деревне, которая отсюда виднеется. Ехать нам недалеко, и мы решили, что раздеваться и снова одеваться — лишний труд, а потому и едем в костюмах, в которых представляем. Этот парень изображает Смерть, этот — Ангела, эта женщина, жена хозяина, — Королеву, вот тот — Солдата, этот — Императора, а я — Дьявола, и моя роль одна из главных в этом действе, ибо в нашей труппе я исполняю первые роли; если вашей милости желательно узнать о нас еще что-нибудь, пожалуйста, спросите, и я отвечу вам с полной точностью, ибо я — дьявол, и для меня нет ничего невозможного.
— Клянусь честью странствующего рыцаря, — ответил Дон Кихот, — когда я увидел вашу повозку, я подумал, что судьба посылает мне какое-то великое приключение, но теперь я понимаю, что стоит коснуться видимости рукою, и она тотчас же окажется обманом. Ступайте с Богом, добрые люди, давайте ваше представление и подумайте, не могу ли я быть вам чем-нибудь полезен, — я охотно от чистого сердца исполню вашу просьбу, ибо с самого детства я почитал театральное лицедейство, а в юности глаза свои проглядел на комедиантов.
Пока они таким образом беседовали, судьбе заблагорассудилось подвести к ним одного из актеров труппы, одетого шутом и увешенного бубенчиками; в руках он держал палку, к концу которой было привязано три надутых бычьих пузыря, и, подойдя к Дон Кихоту, этот скоморох принялся фехтовать своей палкой, хлопать по земле пузырями и высоко подпрыгивать, потрясая бубенцами; это опасное зрелище так испугало Росинанта, что, несмотря на усилия Дон Кихота сдержать его, он закусил удила и помчался по полю с таким проворством, какого никак нельзя было ожидать от его костей. Санчо, увидев, что господину его угрожает опасность быть сброшенным на землю, вскочил на своего Серого и во весь дух помчался ему на помощь; но, когда он прискакал, тот лежал уже на земле, а рядом с ним растянулся Росинант; таков был неизменный конец и исход причуд и дерзновений Росинанта.
Не успел Санчо спрыгнуть с осла и подбежать к Дон Кихоту, как пляшущий дьявол вскочил на его Серого и начал хлопать его пузырями по спине; не столько от боли, сколько от страха перед гулкими ударами осел понесся по полю в сторону той деревни, где должен был состояться праздник. А Санчо смотрел на мчащегося осла и на упавшего господина и не знал, какой беде пособить раньше; но он был добрым оруженосцем и добрым слугой, а потому любовь к господину победила в нем, наконец, привязанность к Серому; и все же, всякий раз, как пузыри взлетали на воздух и опускались на круп осла, они отдавались в его сердце смертельными ударами, и ему больше хотелось, чтобы удары эти поразили его собственные зрачки, чем волоски на хвосте его ослика.
В мучительном замешательстве он подошел к Дон Кихоту, находившемуся в гораздо более плачевном состоянии, чем он сам желал, и, помогая ему сесть на Росинанта, проговорил:
— Сеньор, Черт угнал моего Серого.
— Какой черт? — спросил Дон Кихот.
— Да тот, с пузырями, — ответил Санчо.
— Ничего, я его добуду, — сказал Дон Кихот, — даже если его упрячут в самые глубокие и темные бездны ада. Ступай за мной, Санчо, повозка их едет медленно; вместо пропавшего Серого ты получишь их мулов.
— Нам незачем торопиться, сеньор, — ответил Санчо, — умерьте гнев, ваша милость, сдается мне, что Черт уже бросил Серого, и тот возвращается обратно.
Так оно и было на самом деле, ибо, подражая в этом Дон Кихоту и Росинанту, Черт свалился наземь и побрел в деревню пешком, а осел вернулся к своему хозяину.
— И все же, — сказал Дон Кихот, — за наглость этого Черта следовало бы проучить кого-нибудь из едущих в повозке, хотя бы, например, самого Императора.
— Бросьте об этом думать, ваша милость, — возразил Санчо, — и послушайте моего совета: никогда не следует связываться с актерами, потому что все им покровительствуют. Я раз видел, как одного актера посадили в тюрьму за двойное убийство — и немедленно же выпустили на свободу без всякого штрафа. Вашей милости следует помнить, что актеры — народ веселый и потешный, а потому все их ласкают, защищают, любят, все им помогают, особенно ежели они принадлежат к королевским и княжеским труппам, в которых все или большинство актеров по осанке и по одежде кажутся принцами.
— И тем не менее, — ответил Дон Кихот, — этот скоморошествующий демон не очень-то у меня расхвастается, хотя бы ему покровительствовал весь род человеческий.
С этими словами он подъехал к повозке, которая уже приближалась к деревне, и закричал громким голосом:
— Стойте, погодите, весельчаки и потешники, я хочу показать вам, как следует обращаться с ослами и скотами, на которых ездят оруженосцы странствующих рыцарей!
Дон Кихот кричал так громко, что актеры, сидевшие в повозке, услышали, разобрали его слова и догадались о его враждебных намерениях; тогда в одну минуту из повозки выпрыгнула Смерть, за ней Император, возница-Черт, Ангел и, наконец, Королева и божок Купидон, — все они запаслись камнями и выстроились в боевом порядке, собираясь встретить Дон Кихота градом булыжников. А Дон Кихот, увидав, что они отважно приготовились к бою и подняли руки, намереваясь изо всех сил швырять в него камнями, натянул узду Росинанта и стал обдумывать, с какой бы стороны напасть на них, наименее подвергая опасности свою особу. А пока он раздумывал, подоспел Санчо и, увидев, что господин его собирается атаковать такой стройный отряд, сказал:
— Какое безумие ввязываться в подобные предприятия: ведь против такого каменного дождя нет другого оборонительного средства, кроме как присесть на землю и прикрыться бронзовым колоколом; а к тому же, подумайте: одному человеку нападать на войско, в котором находится сама Смерть, собственнолично сражаются императоры и ратоборствуют добрые и злые ангелы, — ведь это уж не храбрость, а безрассудство! Если же мои доводы не в силах заставить вас успокоиться, то вспомните, что среди ваших неприятелей, на вид кажущихся королями, принцами и императорами, наверное, нет ни одного странствующего рыцаря.
— Вот теперь, Санчо, — сказал Дон Кихот, — ты действительно попал в точку, и этот довод может и должен изменить мое твердое решение. Я уже много раз тебе говорил, что не могу и не должен обнажать меч против тех, кто не посвящен в рыцари. Тебе, Санчо, подобает биться с ними, если ты хочешь отомстить за оскорбление, которое они нанесли твоему Серому, а я издали буду помогать тебе словами и спасительными советами.
— Нет, сеньор, — ответил Санчо, — никогда не следует никому мстить, ибо добрым христианам не приличествует мстить за обиды; и я уговорю осла предать его обиду в руки моей воли, а воля моя — прожить мирно все дни жизни, назначенные мне небом.
— Ну, раз ты так решил, — сказал Дон Кихот, — мой добрый, мой разумный, христиански настроенный и чистый сердцем Санчо, то оставим в покое эти чучела и поищем приключений получше и поблагороднее, ибо мне кажется, что в этих краях нас ждет множество самых чудесных происшествий.
Он тут же повернул Росинанта, Санчо сел снова на своего осла, а Смерть со своим летучим отрядом вернулась к повозке, чтобы ехать дальше; вот как счастливо окончилось это страшное приключение с повозкой Смерти. Возблагодарим же Санчо Пансу за спасительный совет, поданный им Дон Кихоту!
А у того на следующий день случилось новое приключение с одним влюбленным и странствующим рыцарем, и было оно не менее удивительно, чем предыдущее.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.