Глава XII
о странном приключении, случившемся у доблестного Дон Кихота с отважным Рыцарем Леса
Ночь после встречи со Смертью Дон Кихот и его оруженосец провели под высокими и тенистыми деревьями, и перед этим Санчо уговорил Дон Кихота отведать тех запасов, которые вез в котомке ослик, и во время ужина Санчо сказал своему господину:
— Сеньор, каким бы я был простофилей, если бы в награду себе я выбрал трофеи, захваченные вашей милостью в первом военном деле, вместо жеребеночков от ваших трех кобыл! Подлинно, вот уж подлинно сказано: «лучше воробей в руки, чем коршун в небе».
— Однако Санчо, — возразил Дон Кихот, — если бы ты не помешал мне довершить мой подвиг, ты, во всяком случае, получил бы в виде трофея золотую корону Императрицы и размалеванные крылья Купидона; уж я бы этих плутов погладил против шерсти, и все их добро попало бы в твои руки.
— Никогда ни скипетры, ни короны скоморошьих императоров, — возразил Санчо Панса, — не бывают из чистого золота; все это или мишура, или кусочки жести.
— Да, правда твоя, — сказал Дон Кихот, — ибо не полагается, чтобы принадлежности комедии были подлинными; они всего только подражание и видимость, как и она сама; но я бы хотел, Санчо, чтобы ты любил комедию и одинаково взыскал своею милостью и ее и тех, кто сочиняет и разыгрывает комедии, ибо все они приносят великую пользу государству, постоянно показывая зеркало, в котором ярко отражаются дела человеческой жизни, и ничто не обрисует с такой яркостью, как комедия и комедианты, каковы мы на самом деле и каковыми нам быть надлежит. Если это не так, скажи: разве ты никогда не видел на сцене комедий, где выводятся короли, императоры, папы, рыцари, дамы и другие различные персонажи? Один изображает распутного бандита, другой — обманщика, третий — купца, четвертый — солдата, пятый — хитрого простака, шестой — простодушного влюбленного, а когда комедия кончается и актеры сбрасывают свои костюмы, — все они между собой равны.
— Да, видел, — ответил Санчо.
— Ведь то же самое, что в комедии, происходит и в нашей жизни, где одни играют роли императоров, другие — пап, словом, всех персонажей, которые могут встретиться в комедии; а когда наступает развязка, то есть когда кончается жизнь, смерть снимает эти разнообразные костюмы, и в могиле все между собой равны.
— Отличное сравнение! — воскликнул Санчо, — хотя и не такое уж новое, и я слышал его много раз и при разных обстоятельствах, равно как уподобление жизни игре в шахматы; пока продолжается эта игра, каждая фигура имеет свое особое значение, а когда игра кончена, все фигуры смешиваются, собираются вместе, перепутываются и попадают в один мешок, вроде того как все живое попадает в могилу.
— С каждым днем, Санчо, — сказал Дон Кихот, — ты делаешься все менее простоватым и все более разумным.
— Да ведь не может же быть, чтобы ко мне не пристало чего-нибудь из премудрости вашей милости, — ответил Санчо. — Бывают земли от природы бесплодные и сухие, а ежели их хорошенько унавозить и обработать, они дают хороший урожай; я хочу сказать, что беседы вашей милости были тем навозом, который падал на бесплодную почву моего сухого разумения, а то время, что́ я служил вам и общался с вами, было обработкой земли: вот почему я надеюсь, что скоро от меня уродятся благословенные плоды и что будут они приличны и достойны тех тропок доброго воспитания, которые ваша милость проложила на выжженном поле моего разума.
Дон Кихот посмеялся высокопарным речам Санчо, но все же нашел, что Санчо действительно сделал большие успехи, ибо иногда говорил он так складно, что нельзя было не удивляться; впрочем, почти всякий раз, когда Санчо хотел говорить по-ученому и по-придворному, дело кончалось тем, что он свергался с вершин своего простодушия в бездны невежества; но особенное изящество и памятливость проявлял он, постоянно приводя пословицы, без всякой заботы о том, кстати ли они или некстати, как уже читатель видел и отметил это на протяжении нашей истории.
В таких-то или весьма сходных беседах провели они бо́льшую часть ночи, и наконец Санчо захотелось опустить шлюзы своих глаз, — так он выражался, желая сказать, что ему хочется спать; поэтому он расседлал Серого и оставил его свободно пастись на сочной траве. С Росинанта же седла он не снял, ибо господин его строго запретил расседлывать Росинанта все время, пока они находятся в походе и спят под открытым небом: известно, что странствующие рыцари установили и всегда соблюдали древний обычай снимать с коня уздечку и привязывать ее к луке седла, но снимать седло — храни бог! Санчо так и поступил и позволил Росинанту свободно пастись вместе с осликом, — а дружба этих животных была тесная и единственная в своем роде, так что даже существует предание, переходящее по наследству от отца к сыну, что автор этой правдивой истории посвятил их дружбе несколько особых глав, но, дабы соблюсти приличие и пристойность, подобающие столь героической истории, он не включил их в свою книгу; впрочем, в иные минуты он не считается с этим решением и сообщает, что, как только коню и ослику удавалось сойтись вместе, они начинали друг друга почесывать, а потом усталый и довольный Росинант клал свою шею на шею ослика, так что с другой стороны она торчала по крайней мере на локоть, и, задумчиво смотря в землю, простаивали они в таком положении дня по три или, во всяком случае, все время, когда они были свободны и когда голод не заставлял их искать пропитания. Говорят даже, будто автор оставил сочинение, в котором дружба их сравнивалась с дружбой Ниса и Эвриала, а также Пилада и Ореста; если это так, то ко всеобщему удивлению оказывается, что дружба между этими смиренными животными была так крепка, что людям следовало бы устыдиться, ибо сами они не умеют хранить взаимной привязанности. Потому-то и сказано:
Нет для друга в мире друга:
В копья встали тростники...
и еще:
Добрый друг от друга стерпит
И клопа в своем глазу.
И пусть никто не думает, что автор сбился несколько с пути истины, сравнив дружбу этих животных с человеческой дружбой, ибо от животных люди получили много назидательных уроков и узнали множество важных вещей: аисты научили нас употреблению клистирных трубок, собаки — блеванью и благодарности, журавли — бдительности, муравьи — предусмотрительности, слоны — благопристойности, а лошади — верности.
Наконец Санчо заснул у подножия пробкового дерева, а Дон Кихот задремал под могучим дубом; но прошло немного времени, как вдруг он проснулся, услышав за своей спиной какой-то шум; он переполошился, вскочил на ноги и принялся всматриваться и вслушиваться, желая понять, откуда доносится шум; тут увидел он двух всадников, один из которых соскочил с седла и сказал другому:
— Сойди с коня, друг мой, и разнуздай лошадей; мне кажется, что в этом месте в изобилии найдется для них трава, а для моих любовных мыслей — то, что им больше всего нужно: тишина и уединение.
Сказать эти слова и разлечься на траве было для него делом одной минуты, и, когда он бросился наземь, загремели надетые на нем доспехи — явный признак, по которому Дон Кихот заключил, что незнакомец — странствующий рыцарь; подойдя к спящему Санчо, он потянул его за руку, с большим трудом привел его в чувство, а затем шепотом сказал:
— Братец Санчо, вот и приключение!
— Дай-то Бог, чтоб хорошее! — ответил Санчо. — А где же, сеньор мой, господчик-то этот самый, то есть приключение?
— Где оно, Санчо? — ответил Дон Кихот. — А поверни-ка голову и посмотри, — вот там на траве лежит странствующий рыцарь, и, насколько я мог понять, он не слишком весел; я видел, как он соскочил с лошади и разлегся на земле, по-видимому, чем-то очень расстроенный, а когда он ложился, доспехи его загремели.
— Но почему же вашей милости кажется, — спросил Санчо, — что это — приключение?
— Я не хочу сказать, — ответил Дон Кихот, — что это уже и есть само приключение, — нет, это только его начало, ибо все приключения так начинаются. Но слушай, он, кажется, настраивает лютню или виуэлу, сплевывает и прочищает горло, как будто готовясь что-то спеть.
— Честное слово, вы правы, — ответил Санчо, — это не иначе, как влюбленный рыцарь.
— Странствующий рыцарь не может не быть влюбленным, — заявил Дон Кихот. — Послушаем же: если он станет петь, мы, ухватившись за нитку, распутаем весь клубок, ведь от избытка сердца наши уста глаголют.
Санчо собирался возразить своему господину, но тут помешал ему голос Рыцаря Леса, который был не то, чтобы плох, и не то, чтобы хорош; наши друзья со вниманием выслушали следующий сонет:
Сонет
Сеньора, дайте мне для исполненья
Наказ, согласный вашей точной воле, —
В таком почете будет он и холе,
Что ни на шаг не встретит отклоненья.
Угодно ль вам, чтоб, скрыв свои мученья,
Я умер? — Нет меня на свете боле!
Хотите ль вновь о злополучной доле
Слыхать? — Амур исполнит порученье.
Я мягкий воск в душе соединяю
С алмазом крепким, — и готовы оба
Любви высокой слушать приказанья.
Вот — воск, иль камень, — вам предоставляю:
На сердце вырежьте свое желанье —
И сохранять его клянусь до гроба.
Кончив свою песню, Рыцарь Леса воскликнул «ах»! — и казалось, что стон этот вырвался из самой глубины его сердца, — а вскоре затем заговорил он жалобным и скорбным голосом:
— О прекраснейшая и бесчувственнейшая из всех женщин на свете! Неужели, светлейшая Касильдея Вандальская, ты позволишь плененному тобой рыцарю мучиться и погибнуть в вечных странствиях, в тяжелых и суровых трудах? Разве для тебя недостаточно того, что по моему приказу все рыцари Наварры, Леона, Тартесии, Кастилии и, наконец, Ламанчи признали тебя прекраснейшей дамой во всем мире?
— Это неправда! — вскричал тут Дон Кихот. — Я — рыцарь из Ламанчи, и я никогда этого не признавал, да и не мог и не должен был признавать того, что наносит ущерб красоте моей дамы. Теперь ты видишь, Санчо, что этот рыцарь бредит. Впрочем, послушаем дальше, быть может, он выскажется еще яснее.
— Конечно, выскажется, — ответил Санчо, — по всему видно, что он готов голосить хоть целый месяц подряд.
Но произошло иначе, ибо Рыцарь Леса услышал, что кто-то разговаривает неподалеку от него, и, перестав жаловаться, поднялся на ноги и сказал звонким и приветливым голосом:
— Кто там? Что за люди? Принадлежите ли вы к числу радостных или скорбящих?
— Скорбящих, — ответил Дон Кихот.
— Тогда подойдите ко мне, — сказал Рыцарь Леса, — и знайте, что вы подходите к воплощению печали и скорби.
Услышав столь ласковый и учтивый ответ, Дон Кихот подошел поближе, и Санчо следом за ним. Возносивший жалобы рыцарь схватил Дон Кихота за руку и сказал:
— Присядьте сюда, сеньор рыцарь; ибо, чтобы догадаться, что вы рыцарь и принадлежите к странствующему ордену, мне достаточно того, что я встречаю вас здесь, где вам сопутствует одно лишь уединение да ясное небо — естественное ложе и привычные покои странствующих рыцарей.
На это Дон Кихот ответил:
— Вы правы, я рыцарь этого ордена, и хотя в душе моей, как в собственном жилище, поселились печали, бедствия и невзгоды, несмотря на это в сердце моем не угасло сострадание к чужому горю; из песни, которую вы недавно пели, я заключил, что ваши страдания — любовные, — я хочу сказать, что причина их — любовь к той жестокой красавице, имя которой вы призывали в ваших жалобах.
И, беседуя таким образом, они сидели рядом на твердой земле в мире и согласии, не подозревая о том, что на рассвете они примутся тузить друг друга по голове.
— А скажите, сеньор рыцарь, — спросил Рыцарь Леса Дон Кихота, — не влюблены ли и вы?
— К несчастью, да, — ответил Дон Кихот, — впрочем, любя достойную даму, мы должны почитать наши любовные страдания благодатью, а не бедствием.
— Это чистая правда, — сказал Рыцарь Леса, — если бы только презрение наших дам, в своей чрезмерности похожее на месть, не помрачало нашего рассудка и мыслей.
— Моя дама никогда меня не презирала, — возразил Дон Кихот.
— Конечно, не презирала, — подтвердил стоявший поблизости Санчо, — ибо моя госпожа кротка, как овечка, и мягка, как масло.
— Это — ваш оруженосец? — спросил Рыцарь Леса.
— Да, — отвечал Дон Кихот.
— Я никогда еще не видел, — сказал Рыцарь Леса, — чтобы оруженосец осмеливался говорить в то время, как говорит его господин. Вот стоит мой оруженосец, и ростом он не ниже своего собственного отца, а я смело утверждаю, что он никогда в жизни не раскрывал рта, когда говорил я.
— Ну, а я говорю, — возразил Санчо, — и не побоюсь говорить перед этаким... ну, не буду доканчивать, — лучше этого дела не трогать.
Оруженосец Рыцаря Леса схватил Санчо за руку и сказал:
— Отойдем-ка в сторону и поговорим, как простые оруженосцы, о чем нам захочется, а сеньоры, наши господа, пусть себе ломают копья, рассказывая друг другу о своих любовных историях; наверное, проговорят они до рассвета, да и то не кончат.
— В добрый час, — ответил Санчо, — а я расскажу вашей милости, кто я такой, и вы поймете, что я войду в десяток говорливейших оруженосцев.
Тут двое оруженосцев удалились в сторону и начали разговор, забавность которого ни в чем не уступала серьезности, с которой беседовали их господа.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.