Глава XIII
в которой продолжается приключение с Рыцарем Леса и рассказывается о разумной, необычной и усладительной беседе, происшедшей между двумя оруженосцами
Итак, оруженосцы отделились от рыцарей, и первые принялись рассказывать друг другу о своей жизни, а вторые — о своей любви; но в истории приводится сначала беседа слуг, а уж потом идет беседа господ; автор говорит, что, когда оруженосцы отошли немного в сторону, слуга Рыцаря Леса сказал Санчо:
— Нелегкую жизнь ведем мы, оруженосцы странствующих рыцарей, сеньор мой; вот уж подлинно: едим мы хлеб в поте лица своего, а ведь это — одно из проклятий, наложенных Господом Богом на наших праотцов.
— Вы бы также могли сказать, — ответил Санчо, — что мы едим хлеб в холоде нашего тела, ибо кто больше несчастных оруженосцев странствующего рыцарства страдает от жары и стужи? Добро бы еще мы этот хлеб ели — ведь с хлебом и беда в полбеды! — а то ведь нередко случается, что целый день, а то и два, закусываем мы и только одним ветерком.
— Все это можно перенести и претерпеть в надежде на ожидающие нас награды, — возразил слуга Рыцаря Леса, — ибо если странствующий рыцарь, которому служит оруженосец, не самый злополучный из смертных, то в непродолжительном времени слуга его может получить в награду управление каким-нибудь славненьким островом или весьма приятным графством.
— Я уже заявлял своему господину, — ответил Санчо, — что меня вполне удовлетворит управление островом; и мой господин так благороден и щедр, что неоднократно мне его обещал.
— А я буду доволен, — сказал оруженосец Рыцаря Леса, — если за мою службу сделают меня каноником, и мой господин уже пообещал мне отличный приход.
— Значит, — сказал Санчо, — господин вашей милости — не иначе как рыцарь духовного ордена, раз он может жаловать такие награды своим добрым оруженосцам. А мой господин — лицо чисто светское, хотя, помнится мне, многие умные люди, правда, казавшиеся мне недоброжелателями, пытались уговорить его сделаться архиепископом; но он соглашался тогда только на императора, — а я в то время прямо дрожал, как бы ему не приглянулось духовное звание, ибо не чувствовал себя способным на владение бенефициями; должен я вам сказать, ваша милость, что хотя я с виду и человек, но к духовным должностям пригоден не более скотины.
— Истинное слово, вы заблуждаетесь, ваша милость, — возразил другой оруженосец, — ибо не все островные владения — хорошего сорта: бывают среди них кривые, бедные, унылые, да, наконец, даже самые ладные и благополучные влекут за собой тяжелое бремя забот и неудобств, сваливающихся на плечи того несчастного, которому довелось их получить. Куда выгоднее было бы нам, томящимся в этом проклятом рабстве, вернуться к себе домой и заняться там более приятными делами, к примеру сказать — охотой или рыбной ловлей; ведь у всякого оруженосца на свете, как бы беден он ни был, найдется своя кляча, пара борзых и удочки, и, значит, ему есть чем поразвлечься у себя в деревне.
— Все это у меня есть, — ответил Санчо, — правда, нет клячи, но зато есть ослик, который раза в два будет получше коня моего господина. Пусть Господь не даст мне счастливо встретить первую Пасху, если я когда-нибудь соглашусь променять моего осла на его коня, хотя бы впридачу он дал мне еще четыре меры ячменя. Ваша милость подумает, что я шучу, если я стану перечислять все достоинства моего Серого (такой уж масти мой ослик). И борзые у меня найдутся, ведь у нас в деревне их более чем достаточно, а охота особенно приятна, когда она идет за чужой счет.
— Вот вам истинная правда, сеньор оруженосец, — ответил слуга Рыцаря Леса, — что я положил и надумал бросить все эти рыцарские ахинеи, вернуться к себе в деревню и воспитывать детишек, — у меня их трое, и все — как восточные жемчужины.
— А у меня — двое, — сказал Санчо, — и их не стыдно поднести хоть самому папе на блюдечке; особенно же девчонка, которую я собираюсь, наперекор матери, сделать графиней, ежели будет на то милость Божия.
— А сколько лет этой сеньоре, которая готовится в графини? — спросил другой оруженосец.
— Около пятнадцати, — ответил Санчо, — но она ростом ни ниже копья, свежа, как апрельское утро, и сильна, точно поденщик.
— Да с такими достоинствами, — сказал слуга Рыцаря Леса, — она может сделаться не только графиней, но и нимфой зеленой рощи. Ишь ты, шлюшка, шлюхина дочь, — ну и силища же должна быть у этой твари!
На что Санчо ответил с некоторой обидой:
— Она не шлюшка, и мать ее такой не была, да с помощью Божьей, пока я жив, ни одна из них ею не станет. Говорите повежливей, ведь вы, ваша милость, получили воспитание среди странствующих рыцарей, которые — воплощение всяческой вежливости, а между тем речи ваши не очень-то пристойны.
— Плохо же вы разбираетесь в тонкостях похвал, ваша милость, сеньор оруженосец! — воскликнул собеседник. — Как, неужели вы не знаете, что всякий раз, когда рыцарь наносит быку на арене славный удар копьем или когда кто-нибудь удачно справляется со своим делом, народ обычно кричит: «Ишь ты, шлюха, шлюхин сынок, ну и ловко же это он сделал!» — и то, что в этом выражении кажется поношением, на самом деле является особенной честью? Да ежели ваш сын или дочь не сделают ничего такого, за что бы родителям их воздали такую хвалу, то от таких детей, сеньор, следует просто отречься.
— Да я и отрекаюсь, — ответил Санчо. — Если так, то вы, ваша милость, можете преспокойно обложить шлюхами и жену мою, и меня, и всех моих детей, ибо все их слова и поступки таковы, что в высшей степени достойны подобной оценки; и я все молю Бога, чтобы он привел меня свидеться с ними и избавил от смертного греха или (что то же самое) от опасной службы оруженосца, в которую был я вовлечен во второй раз, ибо сманил и соблазнил меня на это кошелек с сотней дукатов, найденный мною однажды в самых недрах Сьерра-Морены, и с тех пор дьявол так и водит у меня перед глазами — то туда, то сюда, а то вот куда — мешок, набитый дублонами, и каждую минуту мерещится мне, что я хватаю его руками, прижимаю к груди и тащу домой, а там помещаю свои деньги в землю, приобретаю ренты и живу, как принц; и когда я об этом думаю, легкими и необременительными делаются для меня мучения, претерпеваемые на службе у моего свихнувшегося хозяина, про которого скажу, что он больше похож на умалишенного, чем на рыцаря.
— Вот поэтому и говорится, — ответил второй оруженосец, — что жадность мешки рвет; но раз мы уже заговорили о сумасшедших, то скажу вам, что большего безумца, чем мой господин, на свете не сыщешь, ибо он принадлежит к тому роду людей, о которых говорится: «подыхает осел от чужих забот»; ведь для того, чтобы другому рыцарю вернуть здравый рассудок, он сам сделался сумасшедшим и отправился на поиски того, от чего ему, быть может, при встрече и не поздоровится.
— А не влюблен ли он ненароком?
— Да, — ответил слуга Рыцаря Леса, — он влюблен в некую Касильдею Вандальскую, и другой такой крутой и переваренной сеньоры во всем мире не сыщется; впрочем, крутоватостью дамы его еще не испугаешь; в груди его урчит множество других козней, как это вскоре обнаружится.
— На самой прямой дороге водятся бугры и ухабы, — возразил Санчо, — в других домах только варят бобы, а у меня их полные котлы; у безумия, видно, больше спутников и домочадцев, чем у мудрости; но если справедлива поговорка, что товарищи по несчастью приносят нам облегченье, то, значит, и я могу утешиться в обществе вашей милости, раз рыцарь, которому вы служите, такой же безумец, как мой господин.
— Он безумец, но зато храбрец, — возразил другой оруженосец, — а хитрости в нем будет побольше, чем безумства и храбрости.
— Ну, мой-то совсем не такой, — ответил Санчо, — никакой хитрости в нем нет: душа у него открыта, как кувшин; никому он зла не делает, всем делает добро, и нет в нем ни капли лукавства; любой ребенок убедит его, что сейчас ночь, когда на самом деле полдень, и за все это простодушие я его люблю, как зеницу ока, и, несмотря на все его сумасбродства, никак не могу решиться его покинуть.
— А все-таки, братец мой и сеньор, — возразил слуга Рыцаря Леса, — когда один слепец ведет другого, оба рискуют свалиться в яму; не лучше ли было бы нам резвой рысцой удалиться и вернуться восвояси? Ведь искатели приключений находят нередко приключения не совсем приятные.
А между тем Санчо каждую минуту сплевывал слюну, на вид как будто липкую и довольно густую; увидев и подметив это, сострадательный лесной оруженосец сказал:
— Мне кажется, что мы так много говорили, что у нас языки прилипли к гортани; но у меня на луке висит неплохое средство, от которого они тотчас отлипнут.
Он встал и вскоре же возвратился обратно с большим бурдюком вина и пирогом длиной в целый локоть; и это не преувеличение, ибо в пироге был запечен белый кролик таких размеров, что Санчо, нащупав его, решил, что это даже не козленок, а целый козел; и, увидев такое угощение, он спросил:
— И этакие предметы, сеньор, ваша милость всегда возит с собой?
— А вы что же думали? — ответил тот. — Разве я похож на какого-нибудь захудалого оруженосца? Ни один генерал в походе не возит с собой таких запасов, какие навьючены на круп моей лошади.
Не заставляя себя упрашивать, Санчо стал есть и, глотая впопыхах куски величиной с канатные узлы, сказал:
— Вы, ваша милость, поистине верный и преданный оруженосец, заправский и настоящий, великолепный и пышный, как это доказывает пир, устроенный вами, вроде как бы по волшебству; не то, что я, жалкий и несчастный, везущий у себя в сумках всего-навсего твердый кусок сыра, которым можно проломить голову любому великану, да впридачу к нему — четыре дюжины сладких рожков и столько же лесных и грецких орехов, а все это потому, что господин мой беден и держится того мнения, что странствующие рыцари должны соблюдать правило: в рот не брать и не вкушать ничего другого, кроме сухих плодов и полевых трав.
— Клянусь честью, братец, — возразил оруженосец Рыцаря Леса, — желудок мой не приспособлен для чертополоха, диких груш и лесных кореньев; пускай себе наши господа держатся каких угодно мнений и рыцарских законов и едят, что́ им вздумается; а у меня припасено холодное мясо и на всякий случай к седлу подвешен бурдючок с вином, и так я его люблю и обожаю, что то и дело целую и обнимаю его тысячу раз.
С этими словами он сунул в руки Санчо бурдючок, и тот, припавши ртом к его горлышку, с четверть часа смотрел на звезды; когда же кончил пить, склонил голову набок и с глубоким вздохом сказал:
— Ах ты, подлое шлюхино отродье, — до чего оно вкусное, до чего по правде католическое!
А оруженосец Рыцаря Леса, услышав, что Санчо называет вино шлюхиным отродьем, сказал:
— Вот видите, вы тоже, хваля вино, называете его шлюхиным!
— Да, называю, — ответил Санчо, — и сознаюсь, что теперь мне понятно, что в названии шлюхин нет ничего позорного, когда его дают в виде похвалы. Но скажите мне, сеньор, ради всего дорогого для вас на свете, это вино не из Сьюдад Реаль?
— Да вы знаток вин! — воскликнул тот. — Оно действительно оттуда, и ему уж немало лет от роду.
— Ну, насчет вин, — ответил Санчо, — можете быть уверены, что я их мигом распознаю. Представьте себе, сеньор оруженосец, у меня такая огромная прирожденная способность узнавать вина, что стоит мне только понюхать вино, и я сейчас же вам скажу, из какой оно области, какого оно сорта, какой у него вкус и выдержанность, какие перемены могут с ним произойти, одним словом, все подробности, до него касающиеся! Да этому и не следует удивляться, ибо у меня в роду со стороны отца было два таких замечательных знатока, каких уже много, много лет не бывало в Ламанче; а в доказательство расскажу вам то, что́ с ними однажды случилось. Как-то раз дали им на пробу вина из одной бочки и попросили сказать свое мнение относительно его состояния, качества, достоинств и недостатков. Первый попробовал вино кончиком языка, а другой только поднес к носу. Первый сказал, что оно отдает железом, а второй сказал, что скорее оно пахнет кожей. Хозяин вина заявил, что бочка — чистая, что вино еще не было разлито и что ему не с чего пахнуть ни железом, ни кожей. А два знаменитых знатока тем не менее упорно стояли на своем. Прошло время, вино было продано, и когда опорожнили бочку, то на дне ее нашли маленький ключик на кожаном ремешке. Теперь вы понимаете, ваша милость, что человек такой породы, как я, может кое-что смыслить в подобных вещах.
— Вот потому-то я и говорю, — ответил другой оруженосец, — что нам пора бросить искать приключения; к чему нам пирожки, когда есть караваи? Итак, вернемся в свои хижины, а если Богу будет угодно, то он и там нас найдет.
— Пока мой господин не доедет до Сарагосы, я буду продолжать ему служить, а там уж мы обо всем сговоримся.
Наконец наши добрые оруженосцы наговорились и напились до того, что сну пришлось связать им языки и умерить их жажду, которую удовлетворить не было никакой возможности; так они оба и заснули, ухватившись за почти пустой бурдючок, с не дожеванными кусками пирога во рту. Теперь мы их оставим и расскажем о том, что произошло между Рыцарем Леса и Рыцарем Печального Образа.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.