Глава XIV
в которой продолжается приключение с Рыцарем Леса
В нашей истории рассказывается, что после долгой беседы с Дон Кихотом, Рыцарь Леса, наконец, сказал ему следующее:
— Сеньор рыцарь, да будет вам известно, что, по воле судьбы или, лучше сказать, по собственному моему выбору, я полюбил несравненную Касильдею Вандальскую; я называю ее несравненной, ибо никто не может сравниться с нею ни высотою роста, ни благородством происхождения, ни красотой. И вот, эта Касильдея, о которой я вам говорю, за все мои честные намеренья и учтивые чувства отплатила тем, что, уподобившись, мачехе Геркулеса, велела мне преодолеть множество различных опасностей, и, когда я выходил победителем из одного испытания, она уверяла, что следующее будет последним и что она, наконец, увенчает мои надежды; но цепь моих подвигов все удлиняется, и я уже не в силах их сосчитать и не знаю, который из них будет последним и положит начало исполнению моих скромных желаний. Однажды она велела мне вызвать на поединок знаменитую великаншу в Севилье, по имени Хиральда, которая столь отважна и могуча, что тело ее кажется вылитым из бронзы; всегда она остается на одном месте, а между тем нет на свете женщины более изменчивой и вертлявой. Я пришел, увидел и победил ее и заставил стоять спокойно и не шевелиться, ибо в течение целой недели все время дул северный ветер. В другой раз она приказала мне поднять и взвесить древние камни огромных Быков Гисандо — дело, более приличествующее грузчикам, чем рыцарям. Затем она велела мне броситься в пропасть в окрестностях Кабры, — неслыханное и опаснейшее предприятие! — и потом явиться к ней с подробным донесением о том, что скрывается в этой мрачной бездне. Я остановил вращение Хиральды, я взвесил Быков Гисандо, я бросился в пропасть и вынес на свет все тайны этих глубин — и что же? — мои надежды мертвы по-прежнему, а ее приказы и презрение по-прежнему живы. Наконец, недавно она велела мне объехать все провинции Испании и вынудить у всех блуждающих там странствующих рыцарей признание в том, что красотой своей она превзошла всех женщин, ныне живущих на свете, а я — самый отважный и влюбленный рыцарь в мире; по ее приказу я объездил уже почти всю Испанию и победил множество рыцарей, осмелившихся мне противоречить. Но особенно горжусь и похваляюсь я тем, что победил на поединке прославленного рыцаря Дон Кихота Ламанчского и заставил его признать, что моя Касильдея прекраснее его Дульсинеи; считаю, что одна эта победа равняется победам над всеми рыцарями на свете, ибо Дон Кихот, о котором я вам рассказываю, всех их победил, и, следовательно, раз я победил его, то его слава, честь и величие передаются и переходят к моей особе:
Ведь победителям тем больше чести,
Чем в высшем состоит противник месте,
так что бесчисленные подвиги упомянутого Дон Кихота записываются на мой счет и становятся как бы моими.
Дон Кихот с изумлением слушал Рыцаря Леса, тысячу раз прорываясь сказать ему, что он лжет, и слово «лжете» уже вертелось у него на кончике языка, но он сделал усилие и сдержал себя для того, чтобы тот своими же устами сознался во лжи, а поэтому спокойно ответил:
— Что вы, ваша милость, сеньор рыцарь, победили почти всех странствующих рыцарей Испании и, если угодно, всего света, против этого я не стану возражать; но я сомневаюсь в том, что вы победили Дон Кихота Ламанчского. Быть может, вы победили кого-нибудь другого, похожего на него, хотя, впрочем, мало есть людей на него похожих.
— Как так не победил? — воскликнул Рыцарь Леса. — Клянусь небом, что́ над нашими головами, я бился с Дон Кихотом, победил его, и он просил у меня пощады; это — человек высокого роста, лицом худощавый, фигурой тощий и долговязый, волосы с проседью, нос орлиный и с небольшой горбинкой, большие черные, падающие вниз усы. Сражается он под именем Рыцаря Печального Образа, и в качестве оруженосца состоит при нем один крестьянин по имени Санчо Панса; он сжимает бока и правит поводьями знаменитого коня, зовущегося Росинантом, и, наконец, его дама сердца — некая Дульсинея Тобосская, в свое время называвшаяся Альдонсой Лоренсо; точно так же и я свою даму именую Касильдеей Вандальской, а настоящее имя ее Касильда, и родом она из Андалуси́и. Если все эти признаки не убеждают вас в том, что я говорю правду, то вот мой меч, — он заставит уверовать и само неверие.
— Потише, сеньор рыцарь, — сказал Дон Кихот: — послушайте, что я вам скажу. Следует вам знать, что Дон Кихот, о котором вы рассказываете, приходится мне самым близким другом на свете, и мы так с ним дружны, что, можно сказать, он и я — как будто одно лицо; признаки, которые вы привели, настолько точны и безошибочны, что мне приходится считать, что вы победили именно его. Но, с другой стороны, мои глаза и осязание моих рук убеждают меня в том, что этого не могло быть, — разве только его многочисленные враги-волшебники (скорей всего один из них, постоянно его преследующий) обернулись им, чтобы позволить вам одержать эту победу и тем лишить его славы, которую он приобрел и снискал во всем известном нам мире своими высокими деяниями. В подтверждение этого я сообщу вам, что эти враждующие с ним волшебники несколько дней тому назад исказили облик и внешний вид прекрасной Дульсинеи Тобосской, превратив ее в грубую и грязную крестьянку; вероятно, таким же образом превратили они и Дон Кихота; если же всего этого недостаточно, чтобы убедить вас в истине моих слов, то вот перед вами сам Дон Кихот, и он докажет вам это с оружием в руках, в пешем или конном бою или как вам будет вообще угодно.
С этими словами он вскочил на ноги и схватил меч, выжидая, как поведет себя Рыцарь Леса, но тот ответил не менее спокойным голосом:
— Хороший плательщик никогда не боится долга, сеньор Дон Кихот; и тот, кто уже однажды мог победить вас в превращенном виде, вправе питать надежду одолеть вас в вашем подлинном облике. Но не пристало рыцарям драться в потемках, подобно ворам и гнусным бандитам, а потому дождемся дня, и да будет солнце свидетелем наших подвигов. Мы вступим в бой с таким условием, что побежденный признает волю победителя и будет повиноваться всем его приказаниям, если только последние не будут унизительны для рыцаря.
— Я вполне удовлетворен таким условием и уговором, — сказал Дон Кихот.
После этих слов они отправились к своим оруженосцам и застали их храпящими в тех самых позах, в которых настиг их сон. Рыцари разбудили их и велели приготовить коней, ибо на рассвете между ними должна была произойти неслыханная, кровавая и опаснейшая битва; при этой вести Санчо испугался и обомлел, ибо оруженосец Рыцаря Леса столько наговорил ему о доблести своего господина, что Санчо стал опасаться за жизнь Дон Кихота; тем не менее, оруженосцы, не проронив ни слова, пошли к своему табуну, ибо ослик и три коня уже успели тем временем обнюхать друг друга и держались все вместе.
По дороге оруженосец Рыцаря Леса сказал Санчо:
— Должен вам сообщить, братец, что у нас в Андалуси́и водится обычай, что на поединках понятые люди не стоят без дела, сложа руки, в то время как стороны дерутся между собой. Говорю я это к тому, чтобы вы имели в виду, что во время единоборства наших господ мы с вами тоже обязаны бить и тузить друг дружку.
— Этот обычай, сеньор оруженосец, — ответил Санчо, — несомненно, может соблюдаться и поддерживаться в среде забияк и понятых, о которых вы мне рассказываете, но никоим образом не применим к оруженосцам странствующих рыцарей. По крайней мере, мой господин никогда не говорил мне о подобных обычаях, а он наизусть знает устав странствующего рыцарства. Но пускай даже все это правда и действительно имеется точное правило о том, чтобы оруженосцы дрались во время поединка своих господ, — все же я предпочитаю не исполнять его и заплатить пеню, налагаемую на миролюбивых оруженосцев, — я уверен, что она не превышает каких-нибудь двух фунтов воска, так лучше я отдам эти два фунта, ибо это обойдется мне дешевле, чем корпия, которой мне придется залечивать голову; мне уже и сейчас кажется, что череп у меня проломлен и разрублен на две половинки. И еще есть одна причина, по которой я не могу драться: у меня нет меча, да и отроду его не бывало.
— Ну, этой беде не трудно пособить, — ответил оруженосец Рыцаря Леса: — я захватил с собой два полотняных мешка одинаковых размеров; вы возьмете один, я — другой, и мы будем сражаться равным оружием.
— Это другое дело, — ответил Санчо; — в таком бою раненых не будет, мы только выколотим пыль друг из дружки.
— Нет, не совсем так, — возразил тот, — для того чтобы ветер не унес наших мешков, мы положим в них по полдюжине гладких и ровненьких камешков, и притом одинакового веса, и тогда мы сможем пошлепать друг дружку без всякой помехи и ущерба.
— Полюбуйтесь, пожалуйста, пропади прахом мой батюшка, — воскликнул Санчо, — какие цыбульи шкурки и ватные шарики хочет он наложить в мешки, чтобы башки у нас не были проломлены, а из костей не получилась каша! Да если бы даже наполнили вы их, сеньор мой, шелковыми коконами, то и тогда я не стал бы драться; пускай себе дерутся наши господа, дай им Бог здоровья, а мы будем пить и жить в свое удовольствие; ведь время и так позаботится пресечь нашу жизнь, и незачем нам искать способов скончать свои дни раньше положенного срока; когда созреем, тогда и упадем с дерева.
— А все-таки, — возразил оруженосец Рыцаря Леса, — нам следует подраться хотя бы с полчасика.
— Ни за что, — ответил Санчо; — не такой уж я неблагодарный невежа, чтобы хоть в чем-нибудь повздорить с человеком, с которым вместе я пил и ел; тем более, что я ничем не обижен и не рассержен, — а кой черт полезет драться всухую?
— И против этого у меня есть подходящее средство, — сказал тот, — перед началом боя я тихонько подойду к вашей милости и залеплю вам три или четыре оплеухи, так что вы свалитесь с ног, и тогда гнев ваш проснется, хотя бы вы были сонливы, как сурок.
— Против такого выпада, — сказал Санчо, — у меня тоже найдется защита: сгребу я дубинку и прежде, чем ваша милость успеет разбудить во мне гнев, я надаю вам таких затрещин, что ваш гнев заснет и проснется разве только на том свете, где, я думаю, всякому известно, что не такой я человек, чтобы позволить щекотать себе под носом. Пусть всякий держит ухо востро, а главное — пусть никогда не приводит своего ближнего в ярость; ведь никто не знает, что у другого на душе, и бывает, что пойдешь стричь барана, а тебя самого остригут; Господь благословил мир и проклял ссоры; если загнанный, затравленный и притиснутый к стене кот превращается в льва, то ведь я-то человек, и одному Богу известно, во что я могу превратиться; а потому я заранее заявляю вашей милости, сеньор оруженосец, что вы будете отвечать за все убытки и изъяны, которые произойдут от нашей распри.
— Ну, ладно, — ответил тот, — утро вечера мудренее.
А тем временем на ветвях деревьев уже начали щебетать тысячи всевозможных пестрых птичек, и казалось, что они своими разнообразными песенками приветствуют и встречают прохладную зарю, а она уже появилась во вратах и в окнах Востока, открывая красоту своего лица и отряхая с своих волос бесконечное множество влажных перлов, причем на траве, орошенной этой сладостной влагой, казалось, вырастал и распускался тончайший сверкающий жемчуг; ивы источали сладкую манну, источники смеялись, ручьи журчали, леса ликовали, а поля еще богаче зеленели, встречая зарю.
Но лишь только рассвело и стало возможно видеть и различать предметы, первое, что предстало глазам Санчо Пансы, был нос оруженосца Рыцаря Леса; он был так велик, что тень от него покрывала почти все тело его обладателя. Действительно, в истории нашей говорится, что этот нос необыкновенной величины был лиловатого цвета, подобно баклажану, с горбом посередине, и весь покрыт бородавками; он свешивался на два пальца ниже рта; величина, цвет, кривизна и бородавки носа делали лицо оруженосца до того безобразным, что Санчо задрыгал руками и ногами, как ребенок, с которым приключился родимчик, и в сердце своем решил, что скорее он согласится получить двести пощечин, чем возбуждать к себе гнев этого чудовища и вступать с ним в драку.
Дон Кихот, в свою очередь, взглянул на противника, но тот был уже в шлеме с опущенным забралом, так что наш рыцарь не мог разглядеть его лица; однако он заметил, что незнакомец — человек коренастый и не очень высокого роста. Поверх доспехов на нем был надет камзол или епанча, сотканная, казалось, из нитей чистого золота и вся усеянная множеством маленьких сверкающих зеркалец в форме лун, что придавало всему наряду вид чрезвычайно изящный и пышный; на шлеме развевалось множество зеленых, желтых и белых перьев; копье, прислоненное к дереву, было длинное и толстое, с железным острием величиной в пядь.
Дон Кихот все рассмотрел и подметил, и по тому, что он рассмотрел и увидел, заключил, что рыцарь этот должен обладать громадной силой; но это не устрашило его, подобно Санчо Пансе; напротив, он непринужденно и смело обратился к Рыцарю Зеркал и сказал ему:
— Если воинственный пыл, сеньор рыцарь, не помрачает вашей любезности, то прошу вас — поднимите немного забрало и позвольте мне убедиться, что ваше лицо столь же отважно, как и весь ваш облик.
— Чем бы ни окончился наш бой, сеньор рыцарь, — ответил Рыцарь Зеркал, — вашей победой или поражением, у вас будет достаточно времени и досуга, чтобы меня рассмотреть; сейчас же я не могу удовлетворить ваше желание: мне кажется, что я нанесу явную обиду прекрасной Касильдее Вандальской, если буду тратить время на то, чтобы поднимать забрало, ибо я обязан немедленно же вынудить у вас известное вам признание.
— Но все-таки пока мы будем садиться на коней, — ответил Дон Кихот, — вы можете мне сказать, действительно ли я тот самый Дон Кихот, которого, по вашим словам, вы победили.
— На это мы вам ответим, — сказал Рыцарь Зеркал, — что вы похожи на побежденного мною рыцаря, как одно яйцо похоже на другое; но так как вы сообщаете, что его преследуют волшебники, то я не решусь утверждать, что вы то самое лицо.
— Этого с меня достаточно, — ответил Дон Кихот, — чтобы убедиться в вашем заблуждении; но оно сейчас же рассеется, как только нам приведут наших коней; с помощью Божьей, моей дамы и моего меча мне понадобится меньше времени, чтобы увидеть ваше лицо, чем понадобилось бы вам, чтобы поднять забрало, и тогда вы убедитесь, что я — не тот побежденный вами Дон Кихот, за которого вы меня принимаете.
На этом разговор их кончился, они вскочили на коней, и Дон Кихот повернул Росинанта, чтобы взять надлежащий разбег для нападения на противника; то же сделал и Рыцарь Зеркал. Но не успел Дон Кихот отъехать на двадцать шагов, как Рыцарь Зеркал, остановившись тоже на полпути, закричал ему:
— Помните же, сеньор рыцарь, что мы сражаемся с таким уговором, что побежденный отдает себя во власть победителя, как я уже вам раньше говорил.
— Я это помню, — отвечал Дон Кихот, — но при этом победитель не может приказать и повелеть побежденному ничего такого, что противоречило бы правилам рыцарства.
— Разумеется, — сказал Рыцарь Зеркал.
В это время взгляд Дон Кихота упал на необычайный нос оруженосца, и вид его удивил нашего рыцаря не менее Санчо; он решил, что это какое-то чудище или новая порода человека, еще не встречавшаяся на свете. Санчо же, увидев, что господин его отъехал, чтобы взять разбег, не пожелал оставаться наедине с носачом, боясь, что тот треснет его своим носом по носу и тут их схватке наступит конец, ибо от удара или с перепугу он тотчас же свалится на землю; поэтому он последовал за своим господином, уцепившись за стремя Росинанта, и, когда по его расчету было пора повернуть назад, он сказал:
— Умоляю вас, ваша милость, мой сеньор, — прежде, чем вы устремитесь навстречу врагу, подсобите мне взобраться на этот дуб, откуда мне будет удобнее, чем с земли, наблюдать за отважным поединком вашей милости с этим рыцарем.
— Вернее было бы сказать, Санчо, — ответил Дон Кихот, — что ты хочешь влезть и взобраться на подмостки, чтобы в полной безопасности смотреть на бой быков.
— Скажу вам правду, — ответил Санчо, — чудовищный нос этого оруженосца наполняет меня таким страхом и ужасом, что я не решаюсь остаться с ним наедине.
— Да, нос у него такой, — сказал Дон Кихот, — что, не будь я Дон Кихотом, он бы и меня испугал; ну, что же, иди сюда, я помогу тебе взобраться на дерево.
Пока Дон Кихот мешкал, подсаживая Санчо на дуб, Рыцарь Зеркал отъехал на положенное расстояние; и, думая, что Дон Кихот успел сделать то же самое, он, не дожидаясь трубы или другого какого-нибудь сигнала, повернул своего коня, который был не быстрее и не лучше Росинанта, и во весь опор, то есть рысцой, помчался навстречу противнику; но, увидя, что Дон Кихот занят подсаживанием Санчо на дерево, он натянул поводья и остановился на полпути, за что конь был ему крайне благодарен, ибо он не мог больше двигаться. А Дон Кихоту показалось, что противник уже налетает на него, и он яростно вонзил шпоры в тощие бока Росинанта и так разгорячил его, что, по словам нашего автора, конь Дон Кихота поскакал в первый раз в жизни, ибо до тех пор иначе как обыкновенной рысью он никогда не бегал; и вот, с невиданной стремительностью налетел он на Рыцаря Зеркал, который всаживал в бока своей лошади шпоры до самого конца и тем не менее ни на палец не мог сдвинуть ее с того места, где она остановила свой бег. При таких благоприятных обстоятельствах и в такую-то удачную минуту Дон Кихот напал на своего противника, который, возясь с лошадью, никак не мог сладить с копьем и то ли не сумел, то ли не успел взять его наперевес. Дон Кихот, не обращая внимания на его замешательство, без всякой для себя опасности и риска нанес Рыцарю Зеркал такой могучий удар, что тому поневоле пришлось перелететь через круп лошади и так грохнуться оземь, что после этого он уже не мог более пошевелить ни рукой, ни ногой, как человек, убитый насмерть. Как только Санчо заметил, что противник Дон Кихота упал, он слез с дуба и опрометью бросился к своему господину; а тот, спрыгнув с Росинанта, подбежал к Рыцарю Зеркал и принялся отстегивать его шлем, чтобы узнать, не убит ли он, и в случае, если он еще жив, помочь ему отдышаться; и вдруг увидел... Но как сказать, кого он увидел, не возбудив в читателе удивления, изумления и ужаса? Он увидел, говорит автор, лицо, облик, внешность, наружность, образ и подобие самого бакалавра Самсона Карраско; и, увидев это, вскричал громким голосом:
— Беги сюда, Санчо, взгляни на него, и ты не поверишь своим глазам! Скорей, сынок, посмотри, что может сделать магия, и как могущественны колдуны и волшебники!
Санчо подошел и, увидев лицо бакалавра Карраско, принялся без счета креститься и поминать святых. И так как поверженный рыцарь не подавал признаков жизни, то Санчо сказал Дон Кихоту:
— Мое мнение таково, сеньор мой, что на всякий случай вам бы следовало всунуть и вбить меч в рот этого оборотня, прикинувшегося бакалавром Самсоном Карраско; быть может, вы таким способом уничтожите одного из ваших врагов-волшебников.
— Ты говоришь дело, — ответил Дон Кихот, — ибо чем меньше врагов, тем лучше.
И он обнажил меч, чтобы привести в исполнение совет и указание Санчо; но тут подбежал оруженосец Рыцаря Зеркал, — уже без носа, столь безобразившего его лицо, и закричал:
— Остановитесь, ваша милость, сеньор Дон Кихот! Что вы делаете? Ведь у ваших ног лежит ваш друг, бакалавр Самсон Карраско, а я его оруженосец.
Но Санчо, увидев его без прежнего украшения на лице, спросил:
— А где нос?
На что тот ответил:
— Он у меня здесь, в подвесном кармане.
Тут он просунул руку направо и вытащил маскарадный нос из лакированного картона, — совсем такой, как мы уже описали. А Санчо, вглядевшись пристально в оруженосца, громко и изумленно воскликнул:
— Святая Мария, помилуй меня! Да ведь это мой сосед и кум Томе Сесьяль!
— Как же мне не быть им? — отвечал освободившийся от носа оруженосец. — Да, я Томе Сесьяль, друг мой и кум Санчо Панса, и сейчас я расскажу вам о всех проделках, хитростях и кознях, вследствие которых я сюда попал, а пока упросите и умолите сеньора вашего господина, чтобы он не трогал, не обижал, не ранил и не убивал простертого у его ног Рыцаря Зеркал, ибо уверяю вас, что это не кто иной, как дерзкий и безрассудный бакалавр Самсон Карраско, наш односельчанин.
Между тем Рыцарь Зеркал пришел в себя, и Дон Кихот, увидев это, приставил к его лицу острие обнаженного меча и сказал:
— Вы умрете, рыцарь, если не признаете, что несравненная Дульсинея Тобосская превосходит своей красотой вашу Касильдею Вандальскую, и сверх того вы должны мне обещать, — если только останетесь живы после этого поражения и падения, — что вы отправитесь в город Тобосо и предстанете пред ней от моего имени, а она уже распорядится вами, как ей заблагорассудится; но, если даже она дарует вам свободу, вы все равно должны будете ко мне вернуться, — слух о моих подвигах послужит вам путеводной нитью и приведет вас туда, где я буду, — и рассказать мне о том, как вы с ней встретились; все эти условия, согласно нашему уговору перед битвой, не нарушают законов странствующего рыцарства.
— Признаю, — отвечал поверженный рыцарь, — что грязный и рваный башмак Дульсинеи Тобосской лучше, чем нечесаная, но опрятная борода Касильдеи, и обещаю отправиться к вашей даме, вернуться к вам обратно и дать подробный отчет, которого вы от меня требуете.
— Кроме того, вы должны признать и поверить, — продолжал Дон Кихот, — что побежденный вами рыцарь не был и не мог быть Дон Кихотом Ламанчским, несмотря на свое сходство с ним, равно как и я признаю и верю, что хотя вы и кажетесь бакалавром Самсоном Карраско, но все же вы — не он, а кто-то другой; ибо мои враги придали вам его вид для того, чтобы я сдержал и укротил порыв моего гнева и с кротостью воспользовался плодами моей победы.
— Все это я признаю, допускаю и принимаю, как признаете, допускаете и принимаете это вы, — ответил лежавший на земле рыцарь. — А теперь позвольте мне встать, если только я найду в себе для этого силы после ушиба от падения; я чувствую себя сильно помятым.
Дон Кихот вместе с оруженосцем Томе Сесьялем помог ему подняться, а Санчо не спускал с последнего глаз и все время его расспрашивал, причем ответы оруженосца давали ему очевидное доказательство, что перед ним был действительно Томе Сесьяль; но слова Дон Кихота о том, что волшебники превратили Рыцаря Зеркал в бакалавра Карраско, настроили его так подозрительно, что он никак не мог поверить свидетельству своих собственных глаз. Так и остались при своем заблуждении и господин и его слуга, а Рыцарь Зеркал со своим оруженосцем, помятые и раздосадованные, расстались с Дон Кихотом и Санчо и отправились искать места, где можно было бы вправить и перевязать пострадавшие ребра. Дон Кихот же и Санчо продолжали свой путь в Сарагосу, и тут автор их покидает, для того чтобы рассказать читателям, кто такие были Рыцарь Зеркал и его носастый оруженосец.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.