Песнь XXXIII
Молитва св. Бернарда к Матери Божьей. — Поэт взводит взор и в трех цветных кругах видит человеческий образ. — Нежданный блеск ослепляет его, и видение кончается.
«О Дева Мать, дщерь твоего же Сына!
Смиренная, Ты выше твари всей,
Предвечного Совета цель едина!
Ты еси та, что естество людей
Так вознесла, что жизнь подавший деве
Не возгнушался жизнь приять от ней.
Любовь в твоем так воспылала чреве,
Что дивный жар ее раскрыл цветок
В сем вечном мире, здесь на райском древе.
На небе Ты полуденный исток
Нам благости, а долу — до могилы
Для смертных Ты живой надежд поток.
Владычица, такой полна Ты силы,
Что кто ждет благ без помощи твоей,
Тот мнит летать желаньями бескрылый.
Не только всех молящих ты людей
Помощница, но часто и моленье
Ты упреждаешь благостью своей.
В Тебе любовь, в Тебе благоволенье,
В Тебе могущество, в Тебе одна
Достойная часть Божьего творенья.
Сей смертный муж, вознесшийся со дна
Вселенной всей к сему небес селенью
И духов жизнь всю видевший сполна,
Днесь молит Тя, да дашь под сею сенью
Ты мощь ему, чтоб выше возносил
Он очеса к последнему спасенью.
Я ж, что вовек так жарко не просил
Себе тех благ, как днесь ему, шлю паки
К Тебе мольбы (о! не лиши их сил!):
Рассей своей молитвой смертны мраки
Последние с очей его, да зрит
И высшего блаженства здесь он знаки.
Еще ж молю Царицу, Что творит
Все, что восхощет, — да по созерцаньи
Свое стремленье здравым сохранит.
Земным страстям поставь свои в нем грани,
Зри Беатриче, зри, как светлый хор,
Молясь со мной Тебе, слагают длани».
И пал очей, Творцу приятных, взор
К молящему, явив мне, как сердечный
Молитвы глас к Благой в полете скор.
Потом он вновь во Свет вперился вечный,
В тот Свет, в Него ж немыслимо, чтоб кто
Из сущих зрел, столь чистый, безупречный.
И, чувствуя, что близко царство то,
Где думы все кончаются, в мгновенье
Я пыл желаний обратил в ничто.
Мне намекал Бернард улыбкой — зренье
Горе направить; но мой взор воздет
Был сам собой, как делал он внушенье.
Уже мой взор, летя за ним вослед,
Вступал, все чище становясь, в луч света,
Что сам в себе есть истинный наш свет...
Отныне впредь сильнее взор поэта,
Чем наш язык; он пред виденьем нем,
И память не дает уж здесь ответа,
Как тот, кому сон снится; но затем,
Как сон пройдет, одно он впечатленье
Хранит от сна, забытого совсем, —
Так был и я: исчезло сновиденье,
Но по сердцу струилась сладость нег,
Рожденная в то дивное мгновенье.
Так солнца луч уничтожает снег;
Так ветр листы Сивиллы нес далеко,
И смысл их слов терялся уж навек.
О высший Свет, парящий так высоко
От смертных дум! Дай памяти моей
Хоть часть того, как ты блеснул мне в око.
И в мой язык хоть столько силы влей,
Чтоб искру лишь от всей Твоей он славы
Оставить для грядущих мог людей.
Вернув в мой ум твой отблеск величавый,
И отзвук твой в сих пробудя стихах,
Я б уяснил победу сей державы.
Я думаю, что в ярких тех лучах,
Сносимых мной, я б зренья вдруг лишился,
Когда б от них отвел мне очи страх.
Но, помню, я смелей все становился
От блеска их, снося их до того,
Что с бесконечной Силой взором слился.
О дар безмерный Бога Самого!
Ты дал мне смелость в вечный Свет воззриться,
Так что мой взор угас в лучах его.
В его пучине зрел я, как таится,
Слиянное с любовью в круг един,
Все то, что во вселенной вновь дробится:
Я сущность зрел, и случай, и их чин,
Слиянные все в круг так неразрывно,
Что все, что рек я, — слабый свет один.
Но общий образ этой связи дивной
Я, мнится, зрел, затем что все сильней,
То говоря, ликую беспрерывно.
Мной в миг один забыт тот вид быстрей,
Чем в двадцать пять веков забылось диво,
С каким Нептун зрел Арго тень с морей.
Так дух во мне, дивясь без перерыва,
Усердно созерцал и, недвижим,
Сам пламенел, все созерцая живо.
При свете том становишься таким,
Что мнить нельзя, чтоб кто во всей вселенной
Взор от него отвел к вещам иным.
И все добро, цель воли неизменной,
Все в нем слито, и что не в нем лежит —
Ничтожно так, как все в нем совершенно.
Теперь о всем, что помню, возвестит
Язык мой хуже, чем язык дитяти,
Что у груди еще уста поит.
Не потому чтоб не в одной печати
Был свет живой, его ж я созерцал
(Как был всегда един он в благодати),
Но потому, что взор мой все крепчал,
Глядя на свет, и в смене безграничной,
Меняясь сам, мне образ тот являл.
В своих пучинах светлых свет первичный
Три круга мне тогда представил вдруг
Из трех цветов, но меры неразличной.
Был отражен, как отблеск радуг двух,
Один в другом; был третий — огнь трехсложный,
Из двух кругов равно лиясь как дух.
О, как слова тут слабы, невозможны
Для дум моих! А для того, что я
В то время видел, — боле чем ничтожны.
О вечный Свет, вместивший Сам в Себя,
Себя постиг Ты и Собой постигнут
И, Сам постигший, царствуешь любя!
Сей ход кругов, что, быв Тобою двигнут,
Предстал к Тебе как отраженный свет,
Едва моим он взором был достигнут,
Внутри себя и в собственный свой цвет
Одеянный, наш образ мне представил,
Так что мой взор был весь к нему воздет.
Как геометр, что весь свой ум направил,
Чтоб круг измерить, и в уме своем
К тому найти не может нужных правил, —
Таким я был при новом чуде том:
Желал прозреть, насколько соразмерен
Наш образ с кругом, как вместился в нем;
Но был бы крыл моих полет потерян,
Когда б очей моих не поразил
Блеск молнии, и им я был уверен.
Мечте высокой тут не стало сил;
Но все желанья, дум моих все бездны,
Как колесо, уж дух Любви кружил —
Тот Дух, что с солнцем движет хоры звездны.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.