Песнь III
Двери ада. — Преддверие адское. — Ничтожные. — Папа Целестин V. — Харон. — Переправа через Ахерон. — Землетрясение.
«Вступают мною в град скорбей к мученьям,
Вступают мною к муке вековой,
Вступают мною к падшим поколеньям.
Был правдой двинут высший Зодчий мой;
Создал меня перст Божий всемогущий,
Премудрость высшая и дух святой
Любови первой, прежде твари сущей,
Но после вечных, и мне века нет,
Оставь надежду всяк, сюда идущий!»
В таких словах, имевших мрачный цвет,
Я надпись зрел над входом в область казни
И рек: «Жесток мне смысл ее, поэт!»
И, как мудрец, вещал он, полн приязни:
«Здесь места нет сомненьям никаким,
Здесь да умрет вся суетность боязни.
Мы входим в край, где, я сказал, узрим
Скорбящий род, навеки погубивший
В себе весь ум и благо вместе с ним».
И, длань свою тут в руку мне вложивши,
Мой дух лицом спокойным ободрил
И ввел меня в мир таинств, в ад вступивши.
Там, в воздухе без солнца и светил,
Не молкли вздохи, плач и вопль великий,
И я заплакал, лишь туда вступил.
Смесь языков, речей ужасных клики,
Стон адской боли, рев безбожных хул
И с плеском рук вой хриплый, скрежет дикий —
Там в гул слились, и ввек кружится гул
В пучине, мглой вне времени покрытой,
Как прах степей, как скоро вихрь подул.
И я, с главою, ужасом повитой,
Спросил: «Учитель мой, что слышу я?
Кто сей народ, так горестью убитый?»
А он в ответ: «Здесь мается семья
Ничтожная — тот жалкий люд, что в мире
Жил без хулы и славы бытия.
Злых ангелов ты зришь в их гнусном клире
Что, за себя стоя лишь за одних,
Пребыли с Богом ни в вражде, ни в мире.
Да не сквернится, небо свергло их
И ад глубокий выбросил их племя,
Чтоб грешники не стали лучше их».
«Учитель, — я спросил, — какое ж бремя
Их вынуждает к жалобам таким?»
А он: «Для них не стоит тратить время.
На смерть надежда не блестит слепым,
А жизнь слепая так им нестерпима,
Что участь каждая завидна им.
Их в мире след исчез быстрее дыма;
К ним милосердья нет, их суд презрел!
Что говорить об них? Взгляни и — мимо».
И я, взглянув, в толпе их стяг узрел:
Он в вечном бегстве так взвивался сильно,
Что, мнилось, отдых — не ему в удел.
За ним бежал строй мертвых столь обильный,
Что мне не верилось, как жребий сверг
Такое множество во мрак могильный.
И, кой-кого узнав из них, я вверх
Взглянул и тень того узрел, который
Из трусости великий дар отверг.
Вмиг понял я (в том убеждались взоры),
Что эту чернь презрели навсегда
Господь и враг, ведущий с Ним раздоры.
Позорный сброд, не живший никогда,
Был бледен, наг и так язвим роями
Слепней и ос, слетавшихся туда,
Что кровь с их лиц катилася ручьями
И, с градом слез смешавшися в пыли,
У ног съедалась мерзкими червями.
И, зрение напрягши, я вдали
Узрел толпу у волн реки великой,
И я спросил: «О вождь, благоволи
Мне объяснить, что значит сонм толикой
И что влечет его со всех сторон,
Как вижу я, сквозь сумрак степи дикой?»
«Все сам поймешь, — на это молвил он, —
Как станем мы у берега крутого,
Где катится печальный Ахерон».
И, пристыжен, я взор потупил снова
И, чтоб вождя не оскорбить, к брегам
Реки я шел, не говоря ни слова.
И вот в ладье гребет навстречу к нам
Старик седой под древними власами,
Крича: «О горе, злые, горе вам!
Здесь навсегда проститесь с небесами;
Иду повергнуть вас на том краю
В тьму вечную, и в жар, и в хлад со льдами.
А ты, душа живая, в их строю,
Расстанься с этой мертвою толпою!»
Но, увидав, что недвижим стою,
«Другим путем», сказал, «другой волною,
Не здесь тебя перевезут в тот край:
Полегче челн прибудет за тобою».
А вождь: «Харон, не смей кричать и знай:
Так там хотят, где каждое желанье
Уж есть закон; старик, не вопрошай!»
У кормщика тут стихло колыханье
Косматых щек, но огненных колес
Усилилось вокруг очей сверканье.
Зато нагих, усталых душ хаос
Вдруг побледнел и застучал зубами
От страшных слов, что кормщик произнес,
И клясть стал Бога, матерей с отцами,
Весь род людской, рожденья место, час
И семя семени с их племенами.
Потом все тени, к берегу теснясь,
Навзрыд заплакали в краю жестоком,
Где будет всяк, в ком Божий страх угас.
Харон же, бес, как угль сверкая оком,
Дав знак, погнал в ладью толпу теней
И бьет веслом отсталых над потоком.
Как осенью срывает вихрь с ветвей
За листом лист, доколе без останку
Ветвь не отдаст земле одежды всей,
Так грешный род Адамов спозаранку,
За тенью тень, метался с берегов
На знак гребца, как птица на приманку.
И поплыл сонм по мутной мгле валов;
Но прежде чем сошел на берег сонный,
На том брегу уж новый был готов.
«Мой сын, — сказал учитель благосклонный, —
Умершие пред Господом в грехах
Из всех земель парят к реке бездонной
И чрез нее торопятся в слезах:
Суд праведный так сердце им сжимает,
Что обратил в желанье самый страх.
Душа благая в ад не проникает:
Вот почему так встречен ты гребцом.
И ты поймешь, на что он намекает».
Лишь кончил он, как мглистый дол кругом
Потрясся так, что в хладный пот доныне
Всего меня бросает мысль о том.
Из недр земли исторгся вихрь в пустыне,
Как молния, сверкнул со всех сторон,
И, чувств лишась, в той плачущей долине
Я пал, как тот, кого объемлет сон.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.