Песнь IV
Круг первый: Лимб католической Церкви. — Младенцы и добродетельные язычники, не очищенные крещением. — Патриархи, поэты, герои, философы и другие знаменитые люди древности.
Загрохотав, гром прервал сон могильный
В моей главе; я в ужасе вскочил,
Как тот, чей сон нарушен был насильно.
И, успокоясь, взор я вкруг водил
И вглядывался пристально в стремнины,
Чтоб опознать то место, где я был.
И узнаю: я на краю долины
Тех скорбных бездн, где вечно грохотал
Немолчный гул от криков злой кручины.
Так был глубок и темен сей провал,
Что я, вперив глаза в туман, под мглою
В нем ничего на дне не различал!..
«Теперь спущусь в сей мир слепой с тобою, —
Весь побледнев, так начал мой поэт, —
Пойду я первый, ты иди за мною!»
Но видя, как он бледен, я в ответ:
«О, как пойду, коль духом упадешь
И ты, в моих сомненьях ясный свет?»
А он: «От скорби к тем, в чей мир вступаешь,
В моем лице вдруг жалость разлилась;
И скорбь мою за ужас ты считаешь.
Идем: путь дальний в ад торопит, нас!»
Тут он пошел и ввел меня в то зданье,
Где первым кругом бездна обвилась.
Там — сколько мог я слышать — не рыданье,
Но воздыханий стон стоял один
И воздух вечный приводил в дрожанье
Стон горести — не мук: среди долин
Несметные, густые там стояли
Толпы детей, и женщин, и мужчин.
И вождь: «Что ж ты не спросишь уж вначале,
Кто духи те, которых зришь теперь?
Так ведай же, пока пойдем мы дале.
В них нет греха; но в этом им, поверь,
Заслуги нет без таинства крещенья;
Крещенье же есть вашей веры дверь.
До христианского родясь ученья,
Они Творца не чтили божеством;
И сам я к ним внесен без искупленья.
Сим недостатком, не иным грехом
Погибшие, мы только там страдаем,
Что без надежд в желаньях лишь живем».
Великой скорбью дух мой был снедаем,
Когда узнал, сколь славные мужи
Сошли в сей Лимб, меж адской мглой и раем.
«Скажи, мой вождь, учитель мой, скажи, —
Так начал я, — да буду тверд в той вере,
Ее же свет ни в чем не терпит лжи, —
Отверзлись ли кому здесь в небо двери
По собственной заслуге иль чужой?»
И, разгадав вопрос мой в полной мере,
Он мне: «Еще я нов был с сей толпой,
Как вдруг, венцом победы пламенея,
Притек Могучий и вознес с Собой
Тень праотца в обитель эмпирея,
И Авеля, и Ноя, и закон
Создавшего пророка Моисея.
Им Авраам, Им царь Давид спасен,
Израиль с чадами, с отцом и с ними
Рахиль, для коей так работал он,
И многие соделались святыми.
Но знай, до них никто из всех людей
Не пощажен судьбами всеблагими».
Так говорил он; мы же шли своей
Тропой сквозь лес дремучий и высокий, —
Лес, говорю, бесчисленных теней.
И отошли еще мы недалеко
От места сна, как вдруг я огнь узрел,
Полуобвитый сводом мглы глубокой.
Еще вдали от нас он пламенел,
Но рассмотреть я мог уж с расстоянья,
Сколь честный сонм тем местом овладел.
«О честь искусств и всякого познанья!
Кто сей народ, возмогший приобресть
Такой почет от прочего собранья?»
И он мне: «Имя то, ему же в честь
Молва меж вас гремит тысячекратно,
Склонило небо так их предпочесть».
Меж тем вдали раздался голос внятно:
«Воздайте честь певцу высоких дум!
Дух, отходивший к нам, грядет обратно».
И четверо, лишь смолк приветствий шум,
Тут вышли к нам, чтоб ввесть в свою обитель;
Был образ их ни светел, ни угрюм.
И начал так тогда благой учитель:
«Смотри, вон тот, несущий меч побед,
Предшествуя троим, как повелитель, —
То сам Гомер, верховный наш поэт;
Второй — Гораций, злой сатирик света,
За ним Назон, Лукан — последний вслед.
За то, что все мы именем поэта
Прославились, как здесь гремел глагол, —
Мне честь от них, а им хвала за это».
Так славную всю школу я нашел
С наиславнейшим всех времен поэтом,
Летающим всех выше, как орел.
Поговорив с собой, они с приветом
Предстали мне, причем учитель мой
Весь просиял улыбки чудным светом.
Потом ввели меня в свой славный строй,
Тем удостоя высочайшей чести —
Вступить шестым в круг мудрости такой.
Так к свету шли в беседе мы все вместе;
Но о словах, какие шли у нас,
Я умолчу, приличных в том лишь месте.
Подходим к дивной крепости, семь раз
Обвитой вкруг высокими стенами
И ручейком, пленительным для глаз.
Как по суху, пройдя ручей с певцами,
Чрез семь ворот я вышел на простор,
Эмалью светлой блещущий пред нами.
Как величав там был теней собор!
Как очи их медлительны и строги!
Как сладкозвучен резкий разговор!
Там в стороне взошли мы на отлогий,
Возвышенный, весь озаренный дол.
Где собрались все мира полубоги.
На бархате лугов я там нашел
Великих сонм и, восхищен картиной
Пленительной, в восторг я вдруг пришел.
Электра там со всей своей дружиной,
Где Гектор мной был узнан и Эней;
В броне там мечет Цезарь взор орлиный.
Камилла там, Пентезилея с ней
И царь Латин, поодаль восседавший
Близ дочери, Лавинии своей.
Там был и Брут, Тарквиния изгнавший;
Там Марция среди матрон и дев
И Саладин, вдали от всех мечтавший.
Я взор возвел, и мне явился дух —
Учитель тех, что в мудрость ум вперяют,
И с ним семья философов вокруг.
Все чтут его, все на него взирают;
Один Сократ и пламенный Платон
К нему места всех ближе занимают.
Там Демокрит, кто случай ввел в закон;
Там Диоген с Фалесом, с Гераклитом;
Там Эмпедокл, Анаксагор, Зенон.
Там с сборником всех качеств знаменитым
Диоскорид; там Туллий, Лин, Орфей
И моралист Сенека с их синклитом;
Геометр там Евклид и Птоломей,
Там Гиппократ и комментатор смелый
Аверроэс с Галеном средь врачей.
Но не могу исчислить сонм их целый:
Предмет великий так стремит мой ум,
Что отстает нередко речь от дела.
Тут из шести пришлось расстаться двум:
И я иной дорогой за поэтом
Из тишины спустился в вечный шум
И в край пришел, не озаренный светом.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.