Песнь VII
Преддверие чистилища. — Сорделло. — Долина государей, не радевших о спасении души своей. — Император Рудольф. — Оттокар. — Филипп Смелый. — Генрих Наваррский. — Петр Арагонский. — Генрих III Английский. — Гюльельм Монферратский.
Как скоро три, четыре раза новый,
Живой привет меж них обменен был, —
Вспять отступя, спросил Сорделло: «Кто вы?»
«Еще к горе священной не парил
Сонм душ, достойный к той взнестись вершине,
Октавиан уж прах мой схоронил.
Вергилий я, и лишь по той причине
Лишен небес, что веровал в ничто».
Так отвечал тогда мой вождь в кручине.
Как тот, кто вдруг увидел вещь, во что
И верит он, и нет, пока не вникнул,
И говорит с собою: «то! не то!»
Так и Сорделл: сперва челом поникнул,
Потом, смиренно подойдя, ему,
Как раб, колена обнял и воскликнул:
«О, слава всех латинян, ты, кому
Дано явить, сколь мощно наше слово!
Честь вечная и граду моему!
Чем заслужил виденья я такого?
Скажи, коль стою я речей твоих,
Из адского ль ты круга, и какого?»
«По всем кругам из царства скорбей злых, —
Он отвечал, — прошел я, послан силой
Небесною и ей ведомый в них.
Бездействие — не действие — сокрыло
Мне Солнце то, к Нему ж парит твой ум,
Чей свет познал я поздно за могилой.
Есть край внизу: он тьмой своей угрюм,
Не казнями, и оглашен не воем
От мук, но вздохами от тщетных дум.
Там я с младенцами — с невинным роем,
Попавшим в зубы Смерти, прежде чем
С них первый грех омыт пред аналоем.
Там я с толпой, что, не познав совсем
Трех добродетелей святых, признала
Другие все и следовала всем,
„Но, если можешь, объясни, хоть мало,
На тот уступ как восходить должно́,
Где первое чистилища начало?“
И он: „Границ нам точных не дано:
Везде ходить я волен в этом бреге,
И я твой вождь, насколь дозволено́.
Но, посмотри, уж день почти на сбеге,
Нельзя стремиться ночью к вышине;
Подумай же и о благом ночлеге.
Есть души там, направо, в стороне;
И к ним сведу тебя, коль ты согласен;
Тебе отраду могут дать оне“.
„Как? — был ответ. — Мне твой совет неясен:
Другой ли кто претит на высоту
Всходить в ночи, иль самый труд напрасен?“
И по земле Сорделл провел черту
Перстом, сказав: „Смотри, лишь Солнце канет,
За линию не переступишь ту.
Всем вверх всходящим здесь в отпор восстанет
Не кто иной, как мрак: ночная тень,
Лишая сил, и волю в нас туманит.
Но нисходить на низшую ступень
И вкруг горы блуждать и в мгле здесь можно,
Пока в плену у горизонта день“.
Тогда владыка мой, почти тревожно:
„Веди ж, — сказал, — туда, где нам приют
Отраду даст, коль говоришь неложно“.
Мы недалеко отошли, как тут
Я выемку на склоне вдруг приметил,
Как здесь у нас долины гор идут.
„Пойдем туда, и там, — Сорделл заметил, —
Где из себя долину круть творит,
Дождемся дня, и станет мир весь светел“.
Был путь меж гор и плоскостью прорыт;
Змеясь, привел он нас на край раздола,
Где больше чем в полкруга он открыт.
Сребро и злато, пурпур, блеск с престола,
Гебен индийский с лоском дорогим,
Смарагд чистейший в миг его раскола —
Пред блеском тем цветов и трав, каким
Сверкал тот дол, все уступало в цвете,
Как меньшее перед своим большим.
И там природа не цветы лишь эти,
Но ароматов тысячи смешав,
Творила нечто, нет чего на свете.
„Salve, Regina!“ меж цветов и трав
Сидевшие там духи пели в хоре,
Не вознося наверх венчанных глав.
„Пока не сел остаток солнца в море, —
Так мантуанский вождь наш начал нам, —
Не пожелайте быть в их общем сборе.
Отсель с горы удобней будет вам
Все лица их узнать и выраженья,
Чем в дол спустившись к ним. Сидящий там
Всех прочих выше, с видом сожаленья
О том, что в мире долгом пренебрег,
Не отверзающий и уст для пенья,
Был император Рудольф — тот, кто мог
Спасти Италию, чьи раны вскоре
Не заживут, среди ее тревог.
А тот, что ищет утолить в нем горе,
Владел страной, откуда ток, в горах
Молдава в Эльбу мчит, а Эльба — в море:
То — Оттокар; он даже в пеленах
Разумней был, чем сын его брадатый,
Злой Венцеслав, что губит жизнь в пирах.
Курносый тот, беседою занятый
С своим соседом, чей так кроток лик,
В грязь затоптал цвет лилии измятый:
Смотрите, в грудь как бьет себя старик!
Другой же с ним, как видите, к ладони
Щекой, вздыхая, как на одр, поник:
Отец и тесть то сына беззаконий
Во Франции: он так им омерзел,
Что мысль о нем — причина их мучений.
А тот, который с виду так дебел,
Поющий в лад вон с Клювом тем орлиным,
Был препоясан славой добрых дел.
И если б трон за ним был занят сыном —
Тем юношей, что сзади, — чести дух
Из чаши в чашу тек ручьем единым,
«Чего нельзя сказать о прочих двух:
Джьяком и Федериг имеют троны,
Но лучший жар наследья в них потух.
Людская честность редко без препоны
Восходит в ветви: воля такова
Всех Дателя — почтим Его законы.
Тот Клюв орлиный пусть мои слова
И этот Пьеро примут одинако,
Поправ Прованс и Пулии права!
Да! Столько семя благородней злака,
Что Беатриче с Маргаритой вряд
С Констанцией сравнятся славой брака.
Но вот король, к ним не вошедший в ряд:
То Генрих Английский, друг жизни стройной;
В ветвях своих он лучший видит сад.
Сидящий ниже всех и взор спокойный
На них подъемлющий — Гюльельм, маркиз,
Из-за кого александрийцев войны
В скорбь ввергли Монферрат и Канавиз».
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.