Песнь X
Первый круг. — Гордые. — Примеры смирения.
Лишь мы вошли в ту дверь, к ее ж порогу
Любовь ко злу не допускает нас,
Сводя с прямой на ложную дорогу,
Как дверь, я слышал, с громом заперлась;
Но оглянись я — чем, безумья полный,
Я б оправдал мой грех на этот раз?
В расселине скалы мы шли, безмолвны,
Где путь то вправо, то налево шел,
Как толчеей колеблемые волны.
«Здесь, — начал вождь, — нельзя на произвол
Идти; но надо, чтобы применялся
Наш шаг к извилинам, где путь прошел».
Чрез то наш ход настолько замедлялся,
Что прежде стал на синие валы
Серп месяца, где в море погружался,
Чем мы прошли сквозь то ушко иглы.
Когда ж на волю вывели нас ноги
Туда, где сзади вновь слились скалы́,
Я, став без сил, и оба мы, в тревоге
Насчет пути, вступили в край пустой,
Безлюднейший, чем по степям дороги.
Он был от мест, где смежен с пустотой,
До стен из скал, скрывавших верх в эфире,
В три человечьих роста шириной.
И, сколько мог я видеть в этом мире,
Направо ли, налево ль взор летел,
Весь тот карниз, казалось, был не шире.
Там, прежде чем пошли мы, я узрел,
Что весь оплот стенных его окраин
(Знать, для того, чтоб взлезть никто не смел)
Был мраморный и дивно так изваян,
Что не тебе лишь труд сей, Поликлет,
Но и природе был бы чрезвычаен.
Там Ангел, в мир принесший нам декрет
О мире том, его ж в веках напрасно
Ждал человек, чтоб с неба снял запрет,
Пред нами был, так с истиной согласно
Изваянный, столь бла́гостный в очах,
Что предстоял, казалось, не безгласно.
Клянусь, имел он «Ave» на устах,
Направленных к той Деве благодати,
Что дверь любви отверзла в небесах.
Вложен в уста ей был глагол дитяти:
«Ecce Ancilla Domini», — верней,
Чем в воск влагают оттиск от печати.
«Не устремляй в один предмет очей», —
Сказал Вергилий, близ меня стоявший
С той стороны, где сердце у людей.
И, от Мадонны взор мой оторвавши,
За Ней узрел я в той же стороне,
Где был и вождь, меня к себе позвавший,
Другую быль на каменной стене.
И, обойдя поэта, к той картине
Я подошел, чтоб рассмотреть вполне.
На колеснице там влекла в долине
Чета волов божественный кивот,
На ужас всем, не призванным к святыне.
Пред ним, в семь ликов разделен, народ,
Казалось, пел, и слух о гласе пенья
Твердил мне: «Нет!», а взор мой: «Да, поет!»
Так точно и о дыме всесожженья,
Там восходившем, ноздри и мой глаз
Меж да и нет вели друг с другом пренья.
Царь-псалмопевец, сердцем веселясь,
Скакал там пред кивотом, кроткий видом,
Быв и царем и не-царем за раз.
В окне дворца являлась пред Давидом
Жена его Мелхола, вниз глядя,
Как женщина, что не простит обидам.
И, от Мелхолы дальше отойдя,
Осматривать я стал другие лики,
Белевшие мне в очи близ вождя.
Увековечен подвиг там владыки,
Чьи доблести среди его римлян
Григория подвигли в бой великий:
То римский император был Траян,
И пред его конем, в слезах, вдовица
Рыдала в скорби от душевных ран.
Вкруг цезаря толпа, и ратных лица,
И всадники, и золотых орлов
Над ним по ветру веяла станица.
Злосчастная, казалось, средь полков:
«О, государь! — молила, — мщенье! мщенье!
Мой сын убит; казни его врагов!»
И, мнилось, он в ответ: «Имей терпенье,
Пока вернусь!» И та: «О цезарь мой! —
Как человек, в ком скорбь в живом волненье, —
Вернешься ль ты?» А он: «Преемник мой
Исполнит долг!» Но та: «К чему указан
Другому долг, когда забыл ты свой!»
И он на то: «Утешься, я обязан
Свой долг исполнить, прежде чем пойти:
Суд ждет меня, и жалостью я связан».
Так Тот, Кому нет нового в пути,
Соделал зримыми все те вещанья,
И чуда нам такого не найти.
Пока мне взор пленяли изваянья
Тех образцов смирения живых.
Неоцененные Творца созданья,
«Смотри! Оттоль — но шаг их слишком тих! —
Шепнул мне вождь, — толпы теней явились;
Где путь наверх, узнаем мы от них».
Глаза мои, хоть все еще стремились
Обозревать диковин целый полк,
Не медля тут к поэту обратились.
Смотри, читатель, чтоб в тебе не смолк
Глас доброго намеренья при мысли,
Как тяжко здесь выплачивают долг!
Забудь жестокость казней и размысли,
Что в судный день все ж кончатся они;
Зато тех мук последствия исчисли!
«Поэт, — сказал я, — то, что в вышине
Там движется, мне кажется — не тени,
Что ж именно — непостижимо мне».
И он на то: «Тяжелый образ пени,
Сужденный им, к земле их так гнетет,
Что был и я смущен сперва не мене.
Вглядись же в них, и взор твой разберет,
Что там за люд под грудой камней в свалке:
Смотри, как в грудь себя там каждый бьет!»
О, христиан род гордый, бедный, жалкий!
Вы, у кого так слаб духовный зрак,
Что пятитесь назад стезею валкой!
Поймете ль вы, что человек — червяк,
Родившийся стать бабочкой небесной,
Когда на суд он прилетит сквозь мрак?
Чем разум ваш кичится в жизни тесной?
Чем лучше вы неразвитых червей,
Не получивших полный вид телесный?
Как для подпоры крыш и галерей,
С сведенными коленами у груди,
Кронштейном служат образы людей,
На что глядя, в скорбь истинную люди
От мнимой той приходят: так убит
Был сонм духов, мной узнанных в той груде,
Кто больше был, кто меньше камнем скрыт,
Смотря какой взвален им груз на спину;
Но самый терпеливейший на вид
Твердил, казалось: большего не сдвину!
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.