Песнь XIII
Второй круг. — Завистливые. — Примеры любви к ближним. — Сапиа из Сиены.
Мы к ступеням прошли, вверху лежащим.
Вновь сузилась горы той высота
Где отпускаются грехи всходящим.
Гора карнизами такими ж обвита,
Как первый; лишь черта их закруглений
Там менее, здесь более крута.
Здесь нет скульптуры, вовсе нет здесь теней,
Был ровен путь и гладок стен утес,
И всюду темно-желтых ряд камений.
«Дождаться ль тех, кто нам решит вопрос:
Куда идти? — сказал поэт, — Но дело
Замедлится, боюсь, через расспрос».
И, взор очей вперив на солнце смело,
Движенья центром сделал правый бок
И повернул всей левой частью тело.
«О, сладкий свет, ему ж нас вверил рок! —
Он продолжал, — веди нас в мире этом,
Где надлежит, средь новых мне дорог.
Ты греешь мир, живишь его ты светом,
И, коль препон не встретим в чем-нибудь,
Пусть нас всегда твой луч ведет с приветом!»
Как длинен здесь, на свете, в милю путь,
Такую там в кратчайший миг дорогу
Мы сделали, вдохнувши волю в грудь.
И в воздухе услышал я тревогу
От прилетавших к нам незримых сил,
За трапезу любви всех звавших к Богу.
И грянул вдруг, в полете быстрых крыл
«Vinum non habent», первый глас громовый,
И, пронесясь, те речи повторил.
И, прежде чем вдали замолкло слово,
«Я, я Орест!» — вновь голос раздался,
И, повторяясь, крик пронесся снова.
«Отец, — спросил я, — что за голоса?»
И лишь спросил, как вот уж голос третий:
«Врагов любите!» — грянул в небеса.
И добрый вождь: «Места бичуют эти
Грех Зависти — затем свиты и там
Рукой любви бичующие плети.
Смысл будет дан совсем иной словам,
Уздой служащим, как и сам ты прежде
Узнаешь, чем придешь к прощения вратам,
Но в даль впери внимательнее вежды
И против нас увидишь душ собор,
Вдоль той скалы сидящий в их одежде».
Тогда раскрыл очей я шире взор,
И лишь теперь мог рассмотреть впервые
Сонм в мантиях я, цвета камней гор.
Я слышал вопль: «О дева! О Марие,
Молись о нас! Молитесь хором всем,
О Михаил! О Петр! О все святые!»
Не думаю, чтоб кто на свете сем
Был сердцем столько груб, чтоб не смутился,
Увидя то, что видел я затем.
И только я вблизи их очутился
Так, что черты мог рассмотреть их лиц,
От жалости слезами я залился.
Все в мантиях из грубых власяниц;
Все, прислонясь к утесу вековому,
Там каждый на плечо склонялся ниц
К сосуду, так слепцы, терпя истому,
На паперти стоят в прощенья, дни,
Склоняя головы один к другому, —
Так, что уже их образы одни,
Не только что мольбы их, в грусть приводят:
Столь жалостный имеют вид они!
И как слепцы и днем лишь мрак находят,
Так и к теням, о коих слово тут,
Лучи с небес с усладой не доходят.
Был проволокой край их век проткнут
И так зашит, как делается это
С злым ястребом, чтоб не был слишком лют.
Я б оскорбил их, если б без привета
Прошел и, сам незрим, на них глядел, —
И вот взглянул на мужа я совета.
Он мысль мою без слов уразумел
И рек, не выждав моего вопроса:
«Спроси, но кратно; будь в сужденьях зрел».
Вергилий стал с той стороны утеса,
Где вниз упасть нетрудно, так как там
Ничем карниз не огражден с откоса.
С другой руки от нас являлся нам
Хор скорбных душ, чьи слезы, прорываясь
Сквозь страшный шов, лились по их щекам.
«О род! — я начал, к теням обращаясь, —
О род, достойный видеть Высший Свет,
К нему ж паришь всем помыслом, здесь каясь!
Да снимет с вас греховной пены след
Скорей Господь, чтоб чистый ток, как младость.
Смыл с вашей совести грех прежних лет.
Скажите мне (и было б то мне в сладость!),
Кому удел здесь из латинян дан?
Я б, может быть, ему й сам был в радость».
«Здесь Истинного Града лишь граждан
Ты видишь, брат мой. Но ты хочешь встретить
Здесь странника из италийских стран?»
Так на вопрос спешил мне дух ответить,
Вдали от места бывший, где стоял
Я сам; к толпе приблизясь, мог заметить
Я, что один меня средь прочих ждал;
Но спросят: как узнал я? По обычью
Слепцов — отвечу — лик он приподнял.
«О дух, парящий к Божьему величью!
Коль ты, — я вопросил, — ответил мне,
То отзовись по месту иль отличью».
И тень: «Я, сьенка, плачу о вине
Моей злой жизни и, поникнув выей,
Молюсь к Нему, да снидет к нам вполне.
Я не была Софией, хоть Сапией
И названа, и радость зреть других
В беде всегда была моей стихией.
И, чтоб за ложь не счел ты слов таких,
Сам рассуди: жила я там умно ли,
Уж близилась я к склону дней моих,
Когда мои сограждане у Колли
Сошлись с врагом; молила я Творца:
Пусть по своей Он все содеет воле.
Разбиты в пух, бежали от лица
Врагов сиенцы, видя ж строй их шаткий,
Я ощутила радость без конца;
И, дерзкий лик возвысив в злобе сладкой,
Вскричала к Богу: „Не боюсь Тебя!“ —
Как сделал дрозд при оттепели краткой.
В конце же дней, мольбы усугубя,
Я примирилась с Богом; но вины той
Раскаяньем не смыла б я с себя,
Когда б меня не вспомнил знаменитый
Пьер Петтиньян в святых мольбах, спеша
Из жалости ко мне с своей защитой.
Но кто же ты, чья добрая душа
Скорбит о нас? Чьи очи, как мне мнится,
Не заперты? Кто говорит, дыша?»
И я: «Здесь и моим очам затмиться
Удел, но ненадолго; сознаюсь,
Не любо им завистливо коситься.
Зато душой я более страшусь
Подпасть под казнь толпы нижележащей.
И казни той на мне уж виснет груз».
И мне она: «Кто ж был руководящий
Тобой средь нас, коль мнишь попасть домой?
И я: „Мой спутник молча здесь стоящий.
Живой пришел я к вам. Итак, не скрой,
Дух избранный! Ты хочешь ли, чтоб встретил
В том мире тех я, кто любим тобой?“
„Что слышу я, так дивно, — дух ответил. —
Что познаю, как Богом ты любим;
Да будет же твой путь счастлив и светел!
И я молю всем для тебя святым,
Восстанови, когда пойдешь Тосканой,
Там честь мою сородичам моим.
Там есть народ тщеславный, обуянный
Пустой надеждой: только Теламон
Обманет всех, как поиски Дианы;
Всего ж сильней потерпит флот урон“.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.