Песнь XXI
Пятый круг: сребролюбивые. — Стаций. — Причина сотрясения горы. — Встреча Стация с Вергилием.
Врожденной жаждой, только тою влагой
В нас утоляемой, которой дар
Был Самарянкой выпрошен, как благо,
Томился я, и мчал усердья жар
Меня тропой, где всюду горесть дышит,
И я скорбел при виде Божьих кар.
И как в пути (о чем Лука нам пишет)
Христос явился двум ученикам,
Из гробовой уже пещеры вышед,
Вот! — вслед нам шедший дух явился там,
Глядя на сонм, лежавший под заклятьем;
Но стал нам виден лишь тогда, как сам
Проговорил: «Да даст Господь мир братьям!»
Мы оглянулись тотчас, и поэт,
Послав ему привет руки поднятьем,
Сказал ему: «В бессмертный свой совет
Тебя да примет с миром Суд безгрешный,
Как вверг меня в изгнанье вечных бед!»
«Как? — дух сказал, меж тем как шли мы спешно, —
„Вам Господом путь в гору возбранен?
Кто ж вас, теней, привел из тьмы кромешной?“
И вождь: „Коль вник ты в смысл на нем письмен,
Начертанных десницей, вход брегущей,
Поймешь, что быть средь добрых должен он.
«Но как ему и день и ночь Прядущей
Нить дней еще ведется с прялки той,
Где Клото вьет кудель всей твари сущей,
То в нем душа, нам будучи сестрой,
Здесь странницей могла ль быть одинокой,
Глядя на все не так, как я с тобой?
Вот почему из пасти бездн широкой
Я взят в вожди и буду им ему,
Доколь вести здесь может ум высокий.
Но объясни, коль можешь, почему
Дрожит гора, и от вершин до моря
Что значит клик по Божьему холму?»
Вопрос в мои желания — им вторя, —
Как нить в ушко иглы попал; во мне
От жажды той уж часть отпала горя.
И дух: «Ничем здесь в Божьей вышине
Не рушится религия святая,
И все всегда законно в сей стране.
От всех премен изъят здесь воздух края,
Все из себя берут здесь небеса,
Обычный строй в сем мире сохраняя.
Не падают ни иней, ни роса,
Ни дождь, ни снег здесь выше той поляны,
Где трон из трех ступеней поднялся.
Здесь нет и туч; безвестны здесь туманы.
Ни молнии, ни Тауманта дщерь,
Что ниже там меняет часто страны.
Восходит здесь и пар сухой, поверь.
Не выше тех трех сказанных ступеней,
Где Страж Петра оберегает дверь.
Там, может быть, дрожит сильней, иль меней
Гора по той вине, что ветр там скрыт
В земле; но выше — нет землетрясений.
Дрожит здесь край, как скоро дух свершит
Срок искуса, и встанет иль почует
К полету мощь, и гимн тогда гремит.
Что срок свершен — то воля знаменует;
Она, парить всегда имея дар,
Объяв вдруг душу, крылья ей дарует.
Парить же ей сперва мешает жар
Желанья, им же, как влеклась вначале
К греху, так днесь — к перенесенью кар.
И я, лежавший пять веков в опале,
Лишь вот теперь, почуя волю, мчусь
В тот лучший мир, где боле нет печали.
Вот почему горы ты видел трус,
И на горе душ скорбных внял хваленьям
Творца, Его ж молю, чтоб снял с них груз».
Так он сказал, и, как мы с наслажденьем
Тем большим пьем, чем больше жажда в нас, —
Так был я полн безмерным упоеньем.
И вождь: «Так вот та сеть, что держит вас!
Теперь я вижу, что дает вам волю,
Чем вызван трус и чем веселья глас.
„Но кто ты был? спросить себе позволю;
И почему — скажи мне — пять веков
Томился ты, прикопанный здесь к полю?“
„В те дни, как Тит, ведом Царем миров,
За язвы мстил, из коих лицемеры
Исторгли продану Иудой кровь,
Под званием, дающим честь без меры,
На свете том, — так дух сказал в ответ, —
Я славен был, но жил еще без веры.
Столь сладостным я духом был согрет,
Что мне, тулузцу, Рим открыл чертоги.
Где миртами венчался я, поэт.
Меня зовут там Стацием; тревоги
Воспел я Фив, воспет мной и Ахилл;
Но со второй я ношей пал в дороге.
Во мне посеял искру жара пыл,
Божественный, где видим столько благ мы,
Что свет его мильоны озарил, —
Пыл Энеиды той, в ее ж стихах мы
Имели мать, и няньку иногда, —
Без них наш труд не весил бы и драхмы.
И для того, чтоб в веке жить, когда
Вергилий жил, я б лишний год согласен
Был здесь пробыть под узами суда!“
Вергилий тут вперил свой взор, безгласен,
В меня, мне знаком повелел молчать;
Но труд у нас над волею напрасен:
Смех и слеза умеют выступать
За вызовом их быстро так, что тщетны
Усилья прямодушных их сдержать.
Я улыбнулся, как бы в знак ответный.
И бросил взор мне Стаций, смолкший вмиг,
В глаза, где в нас все помыслы заметны.
„О если хочешь, чтоб ты в рай проник,
Зачем, скажи, так молнией улыбки, —
Он вопросил, — твой озарялся лик?“
Молчать, иль нет? Борясь, как парус зыбкий
Меж двух противных ветров, я вздыхал,
И вздохов смысл был понят без ошибки
Вождем моим: „Не бойся! — он сказал, —
Открой ему все то, чего боишься
Открыть, чтоб он не тщетно вопрошал“.
И я затем: „Быть может, ты дивишься,
О древний дух, улыбке уст моих;
Но ты сейчас и больше изумишься.
Тот, кто возвел мой взор до граней сих,
И есть Вергилий, у кого приял ты
Всю мощь воспеть небесных и земных!
Коль смысл другой моей улыбке дал ты,
Рассей обман, и знай, что ей виной
Лишь только то, что здесь о нем сказал ты“.
Уж он припал, чтоб обхватить рукой
Ему колена; но мой вождь: „Брат милый!
Оставь; ты тень, и тень перед тобой“.
И он, вставая: „Здесь пойми все силы
Любви моей, коль до того забыл
Я нашу призрачность, что тень могилы,
Обнять тебя, как тело, тщетно мнил“.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.