Песнь XXII
Подъем в шестой круг. — Стаций, его грех и обращение в христианство. — Знаменитые люди древности в Лимбе. — Шестой круг: чревоугодники. — Мистическое дерево. — Примеры воздержания.
Уж Ангел Божий сзади нас остался —
Тот Ангел, что в шестую вводит высь,
И знак с меня еще при этом снялся.
И тех, что сердцем Правде предались,
Он назвал нам: «Bead»; но глаголы
На sitiunt внезапно прервались.
И легче здесь, чем в пройденные долы,
Я восходил, и мне стремиться вслед
Тех легких душ уж не был труд тяжелый.
«Мы любим тех, — так начал мой поэт,
В ком к нам горит любовь без лицемерья.
Коль скоро жар их выказан на свет.
Так я, лишь в глубь геенского преддверья
Весть Ювенал принес мне о твоей
Любви ко мне, предался, полн доверья,
Тебе душой: ведь можно нам людей
Заочно причислять к родному кругу...
И жалко мне, что путь здесь не длинней.
Но объясни, и мне прости как другу,
Коль будет мной ослаблена узда
Речей, — и мне окажешь тем услугу:
Как мог впустить ты скупость без стыда
Во грудь свою, при мудрости толикой,
Так развитой при помощи труда?»
С улыбкой легкой Стаций светлоликий
Ответил так: «Глагол мне каждый твой —
Залог любви, о наш певец великий.
Как часто видим вещи пред собой,
Влекущие к сомненью ум тревожный
От истинных причин их, скрытых мглой!
Ты, видя круг, где был я, вывод ложный,
Как кажется, из этого извлек,
Что будто я был злата раб ничтожный.
О, нет! Поверь, я слишком был далек
От скупости; на много ж лунных сроков
За грех иной Господь меня обрек.
И не восстань я от святых уроков,
Тобой преподанных, когда, к стыду
Людей, взывал ты против их пороков,
Сказав: „В какую ты влечешь беду,
О, проклятая алчность смертных к злату!“
Вращая камни, дрался б я в аду.
Лишь тут поняв, как тянет нас к разврату
Рук наших ненасытность, много слез
Там пролил я за добрых чувств утрату.
О! Сколько мертвых встанет без волос
На головах за то, что так упрямо
В том зле коснели вплоть до смертных гроз!
Коль грех какой противоречит прямо
Другому свойством, знай — он рядом с ним
Здесь должен сохнуть в казни той же самой,
И коль мой грех был в том кругу казним,
Где род скупцов слезами платит дани,
То лишь затем, что так противен им».
«Но в том, что братьев двух жестоких брани —
Двойную скорбь Иокасты — ты воспел, —
Спросил творец пастушеских сказаний, —
И в том, что лирой Клио ты гремел,
Не видим мы, чтоб вера просветила
Твой ум, а без того нет добрых дел.
Какое ж солнце или чьи светила
Так разогнали мрак твой, что развил
Ты вслед за Рыбарем свои ветрила?»
И он ему: «Ты первый мне открыл
К Парнасу путь, к священным Муз беседам;
Ты первый мне о Боге мысль внушил.
Ты поступал, как тот, кто в ночь, неведом,
Сам в мраке, — сзади светоч свой несет
И светит всем, за ним идущим следом,
Когда ты пел: „Век новый настает;
Вернулась Правда, мир уж не туманен,
И с неба к нам нисходит юный род!“
Тобой, поэт, тобой я христианин!
Но в краски окунуть я кисть горю
Желаньем, чтоб рассказ мой не был странен.
На целый мир уж разливал зарю
Света чистой веры, сеемой послами.
Покорными их вечному Царю.
И новая их проповедь с словами
Твоими так была во всем сходна,
Что тех послов я стал считать друзьями.
И были святы мне их имена;
Когда ж томил Домициан их в иге,
Я не без слез сносил их бремена
И помогал им несть цепей вериги.
Покуда жил, их веры благодать
Превознося превыше всех религий.
И прежде, чем ввел в Фивы греков рать,
Крестился я; но, робкому поэту,
Мне страх велел религию скрывать,
Язычником на вид являясь свету.
И вот я больше четырех веков
В кругу четвертом был за слабость эту.
„Теперь и ты, поднявший мне покров
Со сказанных тех благ, скажи по чести,
Пока не весь прошли мы этот ров:
Не знаешь ли, где друг Теренций вместе
С Цецилием? Где Плавт? Варрон? Страшусь —
В аду они! Но где? В каком там месте?“
„Они, и я, и Персий — весь союз
Певцов, — ответил вождь, — мы все вкруг Грека,
Что млеком вскормлен был рукою Муз.
Все в первом круге тюрьм слепых от века!
Там часто речь ведем мы о скале —
Обители кормилиц человека.
Там Еврипид и Антифон! В числе
Других там греков тени — Агатона
И Симонида с лавром на челе.
Из героинь твоих там Антигона,
Дейфила, Аргия и до сих пор
Печальная Исмена. Там — матрона,
Что указала ключ Лангийский с гор;
Там дщерь Терезия с Фетидой вкупе
И Дейдамия посреди сестер“.
Уж два поэта, смолкнув на уступе,
Вкруг озирались, выведя меня
Ущельем к новой кающихся купе.
И отошли уж из прислужниц дня
Четыре вспять, и пятая предстала,
Подъемля кверху дышло из огня,
Когда мой вождь: „Я думаю, сначала
Плечом должно нам вправо повернуть
К окраине, как делали бывало“.
И навык нас не мог уж обмануть —
Мы смело шли тем боле без смущенья,
Что Стаций сам одобрил этот путь.
Они шли впереди и, полн смиренья,
Я вслед один под говор речи их,
Учась от них искусству песнопенья.
Но сладостный их голос вдруг притих
Пред деревом, стоявшим средь тропины, —
Все в яблоках душисто-золотых.
Как ель от ветви к ветви до вершины
Сужается, сужалось это вниз,
Чтоб вверх не смел подняться ни единый.
С той стороны, где загражден карниз,
Свергался с гор ключ чистый в блеске света,
И на листву струи его лились.
Лишь подошли ко древу два поэта,
Как чья-то речь из листьев раздалась:
„Нужна для вас впредь будет пища эта.
Потом: «Мария более пеклась
О честном брачном пире, чем о пище
Для уст своих, молящихся о вас.
И не было питья вкусней и чище
Воды для римлянок, и Даниил,
Гнушаясь яств, снискал небес жилище.
Блеск золота век первый всюду лил:
Вкус желудей не мнился злом толиким,
И каждый ключ, как нектар, сладок был.
Акридами пустынь и медом диким
Креститель ваш питался, чтоб потом
Явиться в мир столь славным и великим,
Как говорит Евангелье о том».
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.