Песнь XXIII
Шестой круг: чревоугодники. — Форезе Донати. — Нелла. — Флорентинки.
Меж тем как взором я блуждал по кровле
Густой листвы, как любит делать тот,
Кто жизнь свою проводит в пташек ловле,
Мне больший, чем отец, сказал «Вперед!
Не трать, мой сын, без пользы ни мгновенья
Из данного нам срока на обход».
Я взор и шаг направил, полный рвенья,
К двум мудрецам, что разговор вели
Такой, что забывал я утомленье.
Вдруг слышу плач и пение вдали:
«Lalia mea» — с тем унылым тоном,
Что слух в восторг и жалость привели.
«Кто там поет, отец мой, с тяжким стоном?» —
Так я. И вождь: «То тени там поют,
Быть может, долг платя перед законом».
Как путники задумчиво идут
И озирают, торопясь, в дороге
Обогнанный им незнакомый люд,
Так молча сонм теней, в мечтах о Боге,
То обогнав, то нагоняя нас,
Нас озирал, но в большей лишь тревоге.
Темно и пусто было в ямах глаз,
А в лицах бледность с худобой столь страшной,
Что с черепом вся кожа их срослась.
Так, думаю, не высох бесшабашный
Эризихтон, став кожей лишь одной
От голода, когда он съел все брашно.
Вот, — думал я, — сгубившие святой
Ерусалим, средь страшного разгрома,
Где склеван был Марией сын родной!“
Без камней перстни — их глаза! Знакомой
Казалась бы в чертах их буква М
Тем, кто в лице людей читает ОМО.
И кто б поверил, что в народе сем
Дух яблока и плеск воды прозрачной
Рождал томленье? И кто скажет: чем?
Еще дивился я толпе той мрачной,
В полнейшем быв неведенье причин
Их худобы и чахлости невзрачной,
Как вот, в меня уставя из глубин
Ям черепа недвижный взор печальный:
„Откуда милость мне!“ — вскричал один.
Кто б лик его узнал первоначальный?
Но тотчас я по голосу постиг,
Кого таил тот вид многострадальный.
Как будто искра мне зажгла в тот миг
О друге память, и признал я сразу
В немых чертах Форезе добрый лик.
„О! Не гляди, — молил он, — на проказу,
Покрывшую мне кожу, словно ржа,
Так плоть сожрав, что вид мой страшен глазу!
Но, о себе самом мне речь держа,
Кто здесь вожди твои — те души обе,
Мне расскажи, лишь правдой дорожа.
«Твой лик, уж мной оплаканный во гробе,
До слез меня еще растрогал раз!» —
Сказал я, чуя скорбь в его утробе. —
Молю ж Творцом, скажи, что сушит вас?
Пока дивлюсь, не жди себе ответа:
Полн дум иных, могу ль начать рассказ?“
И он в ответ: „Из вечного Совета
Мощь в древо то и в те потоки вод
Нисходит — и от них в нас чахлость эта.
И весь поющий тут в слезах народ,
Грех очищая в жажде, в муках глада —
Грех сластолюбья, — святость познает.
Алкать и жаждать мы должны от взгляда
На яблоки, на блеск потоков тех,
Что льются сверху с шумом водопада.
И каждый раз, как наш свершится бег,
Мы к новому стремимся мук условью:
Мук — я сказал; сказать бы мне — утех!
И к дереву спешим мы с той любовью,
С какой Христос шел возопить: «Или́!» —
Когда Своей Он искупил нас кровью“.
И я: „Со дня, Форезе, как с земли
Ты перешел в мир лучший, к сим чертогам,
Досель не все еще пять лет прошли.
И если там по грешным бресть дорогам
Ты кончил прежде, чем пришла чреда
Благой той скорби, что мирит нас с Богом,
То как проник так скоро ты сюда?
Я мнил тебя там встретить, где годами
Мы платим за греховные года“.
И он: „Взнесен над прочими кругами
Испить мучений сладкую полынь
Я горькими моей вдовы слезами:
Молитвой Неллы, полной благостынь,
Быв взят с брегов, где души ждут в томленье,
Я мук избег всех остальных твердынь.
И тем щедрей Господь в благоволенье
К моей вдовице, радости моей,
Чем реже зрим мы жен в благотворенье.
В Барбаджии Сардинской ведь скромней,
Стыдливее наряд на женском поле,
Чем в той Барбаджье, где мы жили с ней!
О, милый брат мой! Что ж сказать мне боле?
Уже в виду передо мною час
(И ждать уже недалеко дотоле),
Когда в церквах дадут с кафедр приказ,
Чтоб запретить бесстыжим флорентинкам
Везде ходить с грудями напоказ.
Каким дикаркам или сарацинкам
Закон потребен, светский иль иной,
Чтоб не таскались нагишом по рынкам?
Но если б знал бесстыдниц легкий рой,
Какие рок им приготовит шутки,
Давно б они подняли страшный вой.
И скорбь придет, коль мы предвидеть чутки,
Скорей, чем пух покроет щеки тем,
Кому на сон поют там прибаутки.
Но, брат, не будь к моленьям доле нем;
Не я один, но вот — все наше племя
Глядит туда, где свет погас совсем“.
И я ему: „Припоминая время,
Чем я тебе, чем ты мне был, в груди
Ты мук своих лишь тем умножишь бремя.
Из жизни той вот тем, что впереди,
Я выведен, когда вам круглолицей
Являлась здесь сестра того — гляди...
(Он солнце указал.) Меня темницей
Средь истинных провел он мертвецов
С сей плотью истинной, грехов должницей.
Исшед оттуда, он мне был покров,
Всходя, кружась здесь по горе, что правит
Вас, сгорбленных в том мире от грехов.
Но в сем пути меня он лишь направит
До Беатриче, где, как мне сказал,
Расстанется и с ней меня оставит.
Вергилий то — мой вождь (и указал
Я на него). А эта тень другая —
Тот, для кого все царство ваших скал
Днесь потряслось, родив его для рая“.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.