Песнь XXIV
Шестой круг: чревоугодники. — Форезе Донати. —Пиккарда. — Бонаджиюнта Урбачьяни. — Папа Мартин IV. — Убальдин делла Пила. — Бонифаций. — Мессер Маркезе. — Джентукка. — Корсо Донати. — Второе мистическое дерево. — Примеры неумеренности. — Ангел воздержания.
Беседа наша не мешала ходу,
Ни ход беседе; быстро на обрыв
Мы шли, как челн в хорошую погоду.
И, взор в меня из впадин глаз вперив,
Сонм мертвецов, умерших как бы снова,
Дивился мне, приметя, что я жив.
И я сказал, не прерывая слова:
«Она, быть может, тише, чем должна,
Стремится вверх в угоду для другого.
Но что Пиккарда? Где теперь она?
И чье, скажи, здесь имя всех отличней
В густой толпе, что мной так смущена?»
«Сестра — не знаю, что мне в ней приличней
Хвалить: красу иль кротость — на святом
Олимпе днесь в обители Владычной».
Так он сперва сказал мне, а потом:
«Дать имена здесь можно всем скитальцам,
Так образ наш здесь искажен постом!
Вот этот дух — и указал он пальцем, —
Бонаджиюнт из Лукки. Вон, смотри,
Вон тот, что смотрит больше всех страдальцем,
Держал святую церковь на земле.
Из Тура он и здесь постится в горе
За вас, в вине больсенские угри».
Он указал мне и других в том сборе,
Чем были все довольны; ни один
Не выказал угрюмости во взоре.
Здесь скрежетал голодный Убальдин
С тем Бонифацием, что пас однажды
Жезлом духовным множество общин.
Здесь был мессер Маркезе, что день каждый
Был пьян в Форли; но так неутолим
Был жар его, что все страдал от жажды.
Но как, глядя на многих, лишь к одним
Мы сердцем льнем, так я к певцу из Лукки.
Льнул, быв ему знакомей, чем другие.
Он мне шептал, и там, где Божьей муки
Терпел он скорбь, чтоб телом изнывать,
Мне имя слышалось как бы Джентукки.
И я: «О дух! Коль хочешь ты начать
Со мною речь, то пусть язык твой бросит,
Шептать слова, чтоб мог я их понять».
И он: «Есть дева и еще не носит
Повязки жен: полюбишь за нее
Ты город мой, хоть всяк его поносит.
В нем вспомнишь ты пророчество мое;
А коль уста мои темно шептали.
То все поймешь, увидевши ее.
Но объясни: я вижу не творца ли
Новейших рифм? Не ты ли пел: „Спрошу,
О донны, вас, что жар любви познали!“
И я ему: „Я тот, что лишь пишу
По вдохновенью страсти, и что скажет
Душе любовь, то в стих я заношу“.
И он: „О брат! Вот узел, что так вяжет
Нотария, Гвиттона и меня;
Вот то, что нежным новый стиль нам кажет.
Перо у вас, лишь истину ценя,
Покорствует одной любви внушеньям;
Но мы бежали от ее огня.
А кто идет не этим направленьем,
Не видит тот прекрасного границ“.
И он замолк с заметным наслажденьем.
Как на зимовье к Нилу, стаи птиц
Сперва сбираются в большое стадо,
Потом несутся в виде верениц,
Так бывшие со мною Божьи чада,
Вдруг повернув, пустились снова в путь,
Став легкими по воле и от глада.
И как иной, бежать измучен в круть,
Со спутниками шествует не кряду,
А сзади, чтоб дать легким отдохнуть,
Так, дав пройти тому святому стаду,
Со мной Форезе сзади шел и рек:
„Когда ж узрю тебя, мою отраду?“
И я: „Не знаю, краток ли мой век;
Но, как бы ни был краток он, а все же
Еще б скорей я к вам бежал на брег!
Затем что град, где жребий дал мне ложе
Что день, то больше гасит правды свет,
И обречен Тобой на гибель, Боже!“
И дух: „Утешься! Злой виновник бед
Уж на хвосте коня стремглав влечется
К долине той, где отпущенья нет.
И с каждым скоком все быстрей несется
Свирепый зверь, чтоб свергнуть в адский дол
Того, чей труп бесславно там прострется.
Круг этих сфер, — и вверх он взор возвел, —
Не весь свершится, как поймешь (коль зорок!)
Все, что сказать возможным я не счел.
Прощай! В сем царстве каждый миг нам дорог;
Идя ж с тобой, я слишком отстаю,
И должно мне бежать без отговорок“.
Как конь выносит во всю прыть свою
Наездника из скачущего строя,
Чтоб честь ему дать первым быть в бою,
Так с нами он расстался, бег удвоя,
И я в пути остался подле двух,
Прославивших весь мир как два героя.
Когда ж от нас бежал настолько дух,
Что мог следить за ним я лишь глазами,
Как речь его пред тем следил мой слух,
Вдруг вижу я: стоит полна плодами,
Другая яблонь — подле, ибо к ней
Глаза мои тут повернулись сами...
Поднявши руки, множество теней,
Прося о чем-то, к дереву взывает:
Так молит рой несмысленных детей;
Но тот, кого толпа их умоляет,
Молчит, держа высоко цель их грез,
И этим их лишь пуще разжигает.
Потом, в слезах, собранье разошлось.
И подошли к громадному мы древу,
Отвергшему так много просьб и слез.
„Идите дальше! Древо то, что Еву
Прельстило, — выше к небу поднято;
А здесь его лишь отпрыск“. Так напеву
Внимали мы, не зная, пел нам кто
В листве, и у скалы мы шли все трое:
Вергилий, я и Стаций, — слыша то.
„Припомните, рек голос, «проклято́е
Исчадье туч, что с грудью нелюдской
Вступило в спор с Тезеем в пьяном строе,
И тех евреев, коих не взял в бой
С собою Гедеон на мадиамлян
За то, что так рвались на водопой».
Так краем, им же сей карниз обра́млен,
Мы шли, внимая повестям о том,
Как сластолюбцев грех бывал посра́млен.
На путь пустынный выступя потом,
Мы с тысячу шагов прошли в угрюмом
Молчании и в помысле святом.
«Куда идете, так предавшись думам? —
Раздался голос. Весь я задрожал,
Как конь, испуганный внезапным шумом.
Я поднял взор к тому, кто так вещал.
И никогда в горну столь ярко-красным
Не может быть стекло или металл,
Как тот, кто рек нам: „Если к высям ясным
Спешите вы, то надо здесь свернуть;
Идите ж с миром тут к странам прекрасным“.
Он так сиял, что я не мог взглянуть,
И взор отвел я свой к моим вожатым,
Как тот, кто ищет лишь по слуху путь.
И как, зари предвестник, пред возвратом
К нам солнца майский шелестит зефир,
Цветов и трав упитан ароматом,
Так на чело струился мне эфир,
И я почувствовал, как крылья взмахом
Наполнили амброзией весь мир.
И глас вещал: „Блажен, кто Божьим страхом
Так озарен, что сладостью земной
Отборных яств гнушается, как прахом.
И алчет сердцем Правды лишь одной“.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.