Песнь XXXIII
Земной рай. — Прорицание Беатриче. — Пятьсот и Пять и Десять. — Данте и Беатриче. — Река Эвноэ.
«Deus venerunt gentes»... в сокрушенье,
То только трех, то четырех дев хор
Так, чередуясь, начал псалмопенье.
И, воздыхая — скорбная с тех пор —
Внимала Беатриче; лишь Мария
Имела у креста печальней взор,
Когда же дали девы пресвятыя
Ей говорить — с лицом как бы в огне,
Она, восстав, рекла слова такия:
«Modicum, et non videbitis me
Et iterum, о милые подруги,
Modicum, et vos videbitis me».
Когда ж семь жен пошли пред ней, как слуги,
Она, дав знак за нею вслед идти
Мне, донне и поэту в нашем круге,
Подвиглась в путь и, верно, десяти
Еще шагов в пути не совершила,
Как взором мне пронзила взор в пути
И с видом ясным так проговорила:
«Спеши; хочу беседовать с тобой:
Понять меня в тебе уже есть сила».
Лишь я предстал, как долг велит, к святой.
Она рекла: «О! Брат мой, что ж о многом
Не спросишь ты, пока идешь со мной?»
Что с тем бывает, кто в чрезмерно строгом
Почтении, со страхом говоря,
Едва сквозь зубы тянет слог за слогом,
То было и со мной, и начал я
Неявственно: «Вам ведомо, мадонна,
Что нужно мне, в чем благо для меня».
И мне она: «Хочу, чтоб непреклонно
Мужался ты, отбросив лишний стыд,
И говорил отныне не как сонный.
„Знай: тот сосуд, что Змием здесь разбит, —
Он бе и несть! Но Божеской десницы
Виновник зла — скупой не отвратит.
«И явится в свой час наследник птицы,
Рассыпавшей на колеснице пух,
Чтоб чудище родить из колесницы.
„Уж ясно вижу (и скажу то вслух):
Низводят день уж звезды в зодиаке,
Когда прорвет все грани некий дух.
«Пятьсот и Пять и Десять — будут знаки
Послу с небес: пред ним падет та тварь
И тот Гигант, кто с ней грешит во мраке.
„И коль слова мои темны, как встарь
Фемиды речь иль Сфинкса, если смысла
Их не поймешь, как Сфинкса понял царь,
Наядами тебе пусть будут числа,
Пусть той загадки так рассеят мрак,
Чтоб на стадах и нивах смерть не висла.
Заметь же их и, как их слышал, так
Всем передай свои влачащим лета
В той жизни, где все к смерти есть лишь шаг.
И, записав их, не укрой от света,
Как два раза пред взором у тебя
Расхищено здесь было древо это.
Кто ж расхищает древо, не любя,
Тот хульным делом оскорбляет Бога,
Что освятил то древо для Себя.
За этот грех дух первый, мучась строго,
Пять тысяч лет и боле ждал Того,
Кто искупил сей грех, страдав так много.
Спит разум твой, коль не поймет, с чего
Так вознеслось то древо без границы
И почему так дивен верх его?
Увы! Не будь дум тщетных вереницы
Волнами Эльсы для души твоей
И ложь их — тем, чем был для шелковицы
Встарь Пи́рам, ты б уже из сих вещей
Мог нравственно понять, как правосудно
Бог воспретил касаться сих ветвей.
Но, убедясь, что твой рассудок скудный
Окаменел и темен стал в грехах
И снесть не может свет сей речи трудной,
Хочу, чтоб ты носил его в мечтах,
Коль не в чертах, так в красках, как приносит
Паломник жезл свой в пальмовых ветвях“.
И я: „Как воск уже навеки носит
Все то, что в нем изобразит печать,
Так ваших слов мой мозг с себя не сбросит.
Но для чего так должно возлетать
Глаголу вашему превыше долу,
Что ум за ним не в силах поспевать?“
„Затем, чтоб ты, — сказала, — понял школу,
За коей шел, чтоб знал, как не следит
Ее ученье моему глаголу
И как ваш путь настолько ж отстоит
От Божеских, насколько выше меты
Земной тот круг, что выше всех парит“.
И я: „Не помню, чтоб в былые леты
Когда-нибудь я в чем чуждался вас,
И совести не страшны мне изветы“.
„И если все забыл на этот раз, —
С улыбкой мне она, — тому виною,
Что ты испил из Леты лишь сейчас.
Как дым пожар являет нам порою,
Так в сем забвенье, ясно вижу я,
Иной предмет был в мыслях пред тобою.
Аминь, аминь, отныне речь моя
Откроется, насколько грубым зреньем
Ты в силах снесть глубокий смысл ея“.
Уж пламенней и с большим замедленьем
Вступало солнце в полдень средь высот,
Лежащий розно с каждым положеньем,
Как вдруг семь дев замедлили (как тот,
Кто, шествуя перед толпой народной,
Пред чем-нибудь вдруг замедляет ход)
У бледной тени рощи, с тою сходной,
Какую в Альпах видим средь прохлад
Листвы и сосен у воды холодной.
Лились пред нами, мнилось мне, Евфрат
И Тигр, струясь из одного исхода
И расходясь, как с братом нежный брат.
„О свет! О честь всего земного рода!
Что за вода? Зачем один исток
Себя здесь делит в два водопровода?“
И та: „Спроси, что это за поток,
Матильду, брат“. — И ей, спеша с ответом,
Как бы затем, чтоб снять с себя упрек,
Прекрасная: „Он слышал уж об этом
И о другом, и Леты он в волнах
Едва ль утратил память к сим предметам“
И Беатриче: „Об иных делах
Заботой часто думы в нас покрыты,
Они затмили свет в его очах.
Но вот струится Эвноэ! Веди́ ты
Его к нему и, по обычью, в нем
Восстанови всю мощь и дух убитый“.
Как кроткая, послушная во всем,
Как та, кому чужая власть законом,
Коль скоро ей дают намек о том,
Прекрасная, подав мне длань, по склонам
Пошла к реке, и Стацию: „Иди
За ним!“ — рекла, как подобает доннам.
Имей я места боле впереди,
Воспел бы я, читатель, хоть отчасти,
Вкус вод, восторг рождающих в груди.
Но, как уже полны теперь все части
Второй канцоны, то, закончив лист,
Не выйду я из-под искусства власти.
Как в новую листву одет, душист
И свеж, встает злак новый, так от бездны
Святейших волн я возвратился чист
И весь готов вознесться в страны звездны.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.