Песнь X
Круг шестой; еретики. — Фарината дельи Уберти. — Кавальканте-Кавальканти. — Император Фридрих II.
Так узкою тропинкой меж стенами
Той крепости и полем злых скорбей
Пошел мой вождь, а я — за раменами.
О высший ум, с кем в адской бездне сей
Вращаюсь я, твоей покорный воле,
Исполнь желание души моей.
«Могу ль, — спросил я, — видеть в этом поле
Томящихся в могилах? Крыши с них
Все подняты и стражи нет уж боле».
И он в ответ: «Запрут навеки их,
Как все придут с полей Иосафата
В оставленных в земле телах своих.
Тут погребен со школою разврата
Тот Эпикур, который мир учил,
Что дух погибнет с телом без возврата.
Здесь на вопрос, что мне ты предложил,
И на твое таимое сомненье
Сейчас дадут ответ из сих могил».
А я: «Мой вождь, я утаил мышленье
В душе затем, чтоб кратким быть в словах,
В чем ты не раз давал мне наставленье».
«О ты, тосканец, в огненных стенах
Идущий здесь с такою скромной речью,
Благоволи помедлить в сих местах!
Я узнаю по твоему наречью,
Что в славном ты отечестве возник,
Где, может быть, подвергнут я злоречью».
Такой со дна одной могилы крик
Вдруг вылетел и, ужасом объятый,
Я к моему учителю приник.
«Что делаешь?» — сказал мне мой вожатый: —
«Оборотись! Перед тобой восстал
До пояса дух гордый Фаринаты».
К его лицу я взоры приковал
А он вставал, подняв чело и плечи,
Как будто ад всем сердцем презирал.
И меж гробов к герою страшной сечи
Толкнул меня неспешно мой певец,
Сказав: «Твои да будут кратки речи».
Лишь подошел я к гробу, как мертвец,
Едва взглянув, спросил как бы с презреньем:
«Кто прадеды твои, живой пришлец?»
И я, пред ним склонясь с благоговеньем,
Не утаясь, все высказал вполне.
Тогда, подняв вверх брови, он с смущеньем
Сказал: «Враги то злые были мне,
И нашей партии, и нашим дедам.
За то я дважды их громил в войне».
«Ты их изгнал, но все ж вернулись следом, —
Я отвечал, — они со всех сторон;
Твоим же путь к возврату был неведом».
Тут рядом с ним из гроба вывел вон
До бороды лицо другой безбожный:
Я думаю, встал на колени он.
Вокруг меня водил он взор тревожный.
Как бы затем, чтоб видеть, кто со мной.
Когда ж угас надежды луч ничтожный,
Сказал он с плачем: «Если в мир слепой
Проникнул ты таланта высотою,
То сын мой где ж? зачем он не с тобой?»
А я ему: «Иду не сам собою:
Там ждет мой вождь, за кем иду вослед;
Его ваш Гвидо презирал душою».
Род казни сей и слов его предмет
Его мне имя прочитали вскоре:
Вот почему и прям был мой ответ.
Вдруг, на ноги вскочив, вскричал он в горе:
«Как? Презирал! Уж нет его в живых?
Уж сладкий свет в его не блещет взоре?»
Когда заметил он из глаз моих,
Что медлю я, сомненьем беспокоим,
Он навзничь пал и навсегда затих.
Меж тем другой великодушный, коим
Я призван был, лица не изменя,
Был недвижим с нерушимым покоем.
«Да, — продолжал, речь к первому склоня, —
Мысль, что досель мое в изгнанье племя,
Томит сильней, чем этот одр, меня.
Но лик жены, гнетущей злое семя,
Не проблеснет в пятидесятый раз,
Как взвесишь сам, сколь тяжко это бремя.
И если в мир ты ждешь возврата час,
Скажи, зачем столь лютые ловитвы
Народный суд направил против нас?»
И я: «Побоище той страшной битвы,
От коей стал ток Арбии кровав,
Внушило нам во храме те молитвы».
И, головой со вздохом покачав,
Он мне: «Не я один был в деле этом;
К тому ж я шел с другими не без прав.
Но там, где общим решено советом
Срыть до основ Флоренцию, лишь я
Ей был щитом один пред целым светом».
«О, да найдет мир ваша вся семья!
А вы с меня, — сказал я, — сбросьте сети,
В которых мысль запуталась моя.
Коль понял я, в мгле будущих столетий
Ваш вещий взор к событиям парит,
Но в настоящем слепы вы, как дети».
А он: «Мы зрим, как дальнозоркий зрит,
Лишь только то, что вдалеке таится:
Нам Высший Вождь еще сей свет дарит.
Когда ж событье близко иль свершится,
Тогда в наш взор нисходит темнота:
Мир скрыт от нас, коль весть к нам не домчится.
Но ты поймешь, что прозорливость та
В нас вся умрет в тот миг, когда грядущим
Всем временам запрут навек врата».
Тут я с укором, совесть мне грызущим,
Сказал: «Поведай падшему тому,
Что сын его еще со всем живущим.
И если я не отвечал ему,
То лишь затем, что был в недоуменье
Насчет того, с чего вы сняли тьму».
Уж мне напомнил вождь о возвращенье,
И духа я просил скорей сказать,
Кто вместе с ним томится здесь в мученье.
«Здесь, — он сказал, — средь тысяч мне лежать.
Знай, кардинал с вторым здесь Фредериком,
Но о других я должен умолчать».
Тут он исчез и, в горе я великом,
Задумавшись от тех зловещих слов,
Шел к древнему поэту с грустным ликом.
Подвигся он и, идя меж гробов,
Спросил меня: «Что так тебя смутило?»
И на вопрос ответ мой был готов.
«Храни ж в душе, что сказано здесь было
Против тебя, — сказал мне мудрый сей
И, перст подняв: „Там, — продолжал уныло, —
Там, где узришь блеск сладостных лучей
В очах Прекрасной, им же все открыто, —
Узнаешь путь своих грядущих дней“.
Я шел налево под его защитой,
И от стены к средине мы пошли
Тропой, ведущею к долине скрытой,
Где страшный смрад валил из-под земли.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.