Песнь XIII
Второе кольцо седьмого круга: насилие против самого себя. — Гарпии. — Пьер делле Винье. — Сиенец Лано. — Рокко де Моцци.
Несс не достиг еще на онпол брода,
Как уж вошли мы в дикий бор одни,
Где не было и тропки для прохода.
В нем, скорчившись, растут кривые пни;
В нем все темно, без зелени, без цвета,
В нем яда полн бесплодный терн в тени.
В такую глушь бесплодную, как эта,
Не мчится вепрь с возделанных полей,
Меж Че́чины лежащих и Корнета.
Вьет гнезда там рой гарпий, гнусных фей,
Прогнавших рать троян с Строфадов криком,
Предвестьем грозных будущих скорбей.
С широкими крылами, с женским ликом,
С когтьми на лапах, с чревом птиц, они
На странных пнях кричат в смятенье диком.
«Здесь, прежде чем пойдем мы, — начал мне
Мой вождь, — узнай: ты во второй долине,
И будешь ты дотоле в сей стране,
Пока к ужасной не придешь пустыне;
Смотри ж теперь, и ты увидишь то,
Что подтвердит слова мои отныне».
Со всех сторон я слышал вой, но кто
Стонал и выл — не видел и в смятенье
Я стал, от страха обращен в ничто.
Вождь, кажется, мог думать, что в сомненье
Подумал я, не скрылся ль здесь в кусты
От нас народ, рыдавший в отдаленье.
И потому сказал он: «Если ты
Хотя сучок здесь сломишь в роще темной,
То вмиг рассеются твои мечты».
Вблизи от нас терновник рос огромный;
Я ветвь сломил с него, но пень с тоской:
«За что ломаешь?» — простонал мне томно.
И, почернев от крови пролитой,
Вскричал опять: «Что множишь мне мученья?
Иль жалости не знаешь никакой?
Мы были люди, ныне мы растенья,
Но будь мы души змей самих, и к ним
Иметь ты должен больше б сожаленья».
Как с одного конца горит, другим
Шипит и пенится сучок зеленый
И на ветер, треща, бросает дым,
Так исходили здесь и кровь, и стоны,
И, уронив ту ветку, я стоял,
Как тот, кто в страхе ищет обороны.
«Злосчастный дух! — мудрец мой отвечал, —
Когда б мой спутник верить мог преданью,
Которое в стихах я рассказал,
Он до тебя и не коснулся б дланью.
Я сам скорблю, что ваш чудесный плен
Подвиг меня к такому испытанью.
Скажи ж, кто ты, чтоб скорби сей взамен
Он освежил тебе цвет славы шаткой,
Придя на свет из мрака адских стен».
И терн: «Так сильно манишь речью сладкой,
Что не могу молчать, и для того
Прилипнуть дайте мне к беседе краткой.
Я тот, кому от сердца своего
Доверил Фридрих два ключа, чтоб ими
Я запирал и отпирал его,
Так что он тайн уж не делил с другими;
Я ж, преданный весь долгу, средь трудов
Сил не берег и сон утратил с ними.
Блудница ж та, что с кесарских дворцов
Бесстыжих глаз вовек не отвращала,
Смерть общая и язва всех дворов,
Против меня весь двор воспламеняла
И, Августу то пламя передав,
Свет радости в мрак скорби превращала.
Тогда мой дух, надежду потеряв,
Мечтал, что смерть спасет меня от гнева,
И, правый, стал я пред собой неправ.
Но корнем этого клянусь вам древа:
Всегда хранил я верности обет
И не ронял достоинства царева.
Так пусть же тот из вас, кто узрит свет,
Там честь мою спасет от поруганья
И отразит завистников извет».
И, выждав миг: «Среди его молчанья, —
Сказал поэт, — минут теперь не трать
И спрашивай, коль есть в тебе желанья».
Но я ему: «Сам вопроси опять
О всем, что мне сочтешь полезным ведать:
Душа скорбит; нет сил мне вопрошать».
И вождь: «О, если хочешь ты отведать,
Как рад тебе помочь сей человек,
То, узник-дух, благоволи поведать,
Как в эти пни здесь души суд облек,
И, если можешь, объясни: ужели
Из членов сих не вырваться им ввек?»
Тут колкий терн вздохнул еще тяжеле,
И вздох его сложился так в слова:
«Короткий дам ответ: как скоро в теле
Свирепый дух все узы естества
Расторгнет самовольно, суд Миноса
Уж шлет его в жерло седьмого рва.
Он падает в сей лес и, как пришлося,
Лежит на дне, куда повергнет рок,
Где и пускает стебль, как колос проса.
И ствол растет, искривлен и высок,
И гарпии, кормясь его листами,
Творят тоску и для тоски исток.
Подобно всем, пойдем мы за телами,
Но в них не внидем: правый суд небес
Нам не отдаст, что отняли мы сами.
Потащим их мы за собою в лес;
У каждого из нас в бору угрюмом
Повиснет тело на шипах древес».
Вниманья полн, весь предан грустным думам,
Еще я ждал от терна новых слов,
Как был смущен внезапно страшным шумом,
Как тот ловец, к кому из-за кустов
Несется вепрь и вслед за ним борзые
При треске сучьев, громком лае псов.
И вот в крови, налево, к нам нагие
Несутся двое с скоростью такой,
Что вкруг ломают сучья пней кривые.
Передний выл: «О смерть, укрой, укрой!»
Меж тем другой, не столько быстроногий,
Вопил: «О Лан, с потехи боевой
При Топпо так тебя не мчали ноги!» —
И, к ближнему кусту во весь опор
Примчась, свился с ним в узел от тревоги.
За ними вдруг наполнили весь бор
Станицы псиц голодных, черной масти,
Как стаи гончих, спущенных со свор.
Но не избег укрывшийся их пасти:
Псы, растерзав его в куски, в куски
Размыкали трепещущие части.
Тут вождь подвел меня за кисть руки
К тому кусту, который, кровью рдея,
Без пользы выл сквозь сломанны сучки,
И говорит: «О Якоп СантАндреа!
Что вздумалось тебе за куст мой лечь?
Моя ль вина, что вел ты жизнь злодея?»
Мой вождь, чтоб душу в разговор вовлечь,
Став пред кустом, спросил: «Кто ты, в котором
Из стольких ран струится кровь и речь?»
И куст в ответ: «О души! Вы, чьим взором
Здесь довелось увидеть казнь того,
По чьей вине растерзан я с позором!
Сберите сучья терна моего!
Я в граде жил, сменившем столь коварно
Старинного патрона своего.
За то он губит град неблагодарный
Своим искусством, и когда бы снят
Был истукан его с моста на Арно,
То граждане средь пепла и громад,
Оставленных Аттилой при разгроме,
Вотще б трудились, воздвигая град.
Повесился там в собственном я доме!»
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.