Песнь XIV
Третье кольцо седьмого круга: насилие против Бога. — Капаней. — Старец Критский. — Происхождение адских рек.
К родной стране подвигнутый любовью,
Я, подобрав сучки, их возвратил
Тому, чей куст уж чуть храпел под кровью.
Здесь мы пришли туда, где смежен был
С вторым отделом третий, где суровый
Суд праведный весь ужас свой явил.
Чтоб начертить верней вид казни новый,
Скажу, что в степь пришли мы наконец,
Где с ложа содраны всех трав покровы.
Ту степь обвил лес скорби, как венец.
Как был и лес обвит рекой жестокой;
Здесь на меже со мною стал певец.
Весь грунт там был песок сухой, глубокий,
Подобие имевший с степью той,
По коей шел Катон в поход далекий.
О Божья месть, как должен пред тобой
Смириться в страхе каждый, кто читает
О том, что здесь я видел пред собой!
Стада нагих теней там взор встречает,
Все горько плачут в бешеной тоске;
Но, мнится, суд различный их терзает:
Одни лежат там навзничь на песке,
Сидят другие скорчась в страшном поле,
А третьи вечно ходят вдалеке.
Теней, кругом ходивших, там всех боле,
Под мукой же лежавших меньше всех,
Зато сильней скорбят о лютой доле.
Дождит огонь на всех полянах тех,
Спускаясь тихо длинными клоками,
Как падает без ветра в Альпах снег.
Так Александр над храбрыми войсками
Зрел в Индии, в давно минувши дни
Огонь, сходивший до земли клубами,
Причем войскам велел он, чтоб они
В песок топтали каждый пламень ярый,
Пока все вместе не слились огни.
Так точно там спускаются пожары,
Чтоб зажигать, как под огнивом трут,
Пески степей для удвоенья кары.
Как в танце tresca, век не тихнет труд
Несчастных рук, которыми те хоры
Жар свежий с тех стряхают там и тут.
И начал я: «Учитель, ты, который
Все победил, кроме нечистых сил,
При входе в град с тобой вступивших в споры,
Кто сей гигант, кто, словно позабыв
Пожар, лежит надменный и столь гордый,
Что, мнится, дождь его лишь не смягчил?»
Тогда вскричал сам великан простертый,
Познав, что я о нем спросил певца:
«Каков я был живой, таков и мертвый!
Пусть Зевс измучит сына-кузнеца,
Из чьей руки взял в гневе молний стрелы
Пронзить мне грудь в день моего конца;
Пусть утомит и в безднах Монджибеллы,
У черных горнов, всю его семью,
Крича: „Вулкан, спаси, спаси, о смелый!“
Как восклицал в Флегрийском он бою,
И пусть громит меня он всею силой,
Все ж не вполне он вкусит месть свою».
Тогда мой вождь вскричал с такою силой,
Как никогда он не взывал громчей:
«О, Капаней, за то, что и могилой
Не укрощен, наказан ты больней,
И злость твоя жесточе всякой казни
Карает грех надменности твоей!»
И мне потом сказал он, полн приязни:
«Он был в числе семи царей у Фив;
Пред Господом не ведал он боязни
И, как сперва, поныне нечестив;
Но, как я рек ему, клеймом достойным
Ему послужит гордых дум порыв.
Теперь иди за мною; но по знойным
Пескам степей не направляй следа:
Вблизи лесов пойдем путем спокойным».
В молчании достигли мы туда,
Где выбегал из лесу ключик малый,
Чей красный цвет мне страшен навсегда.
Как Буликаме бьет ключом в каналы,
Где грешницам убежище дано,
Так здесь в песках поток струился алый.
Его бока с откосами и дно
Был голый камень: здесь-то, мне казалось,
И был наш путь, где проходить должно.
«Среди всего, что здесь тебе являлось
С тех пор, как мы вошли в ворота те,
Где всем порог доступен, не встречалось
Нам ничего столь важного нигде,
Как этот ключ, достойный замечанья,
Над коим гаснут все огни в дожде».
Так вождь сказал и, алчущий познанья,
Я стал просить, чтоб пищи дал пиит,
К которой так возжег во мне желанья.
И вождь: «Есть в море дикий остров, Крит,
По имени, при чьем царе обида
И брань смущать не смели юный быт.
Гора там есть: она прозваньем Ида,
Встарь вся в ключах и в зелени лесов,
Теперь грозна угрюмостию вида.
Нашла там Рея сыну верный кров;
Там от отца он тем лишь был избавлен,
Что детский плач крик заглушал жрецов.
Гигантский старец в той горе поставлен:
Обращены к Дамьетте рамена,
Но лик, как в зеркало, на Рим направлен.
Глава его из злата создана.
Вся грудь из чистого сребра, а дале
До самых бедр простая медь одна.
Оттоле вниз стопы из лучшей стали,
Лишь правая из глины; подпертой
Стопою правой, он стоит в печали.
На каждой части, кроме золотой,
Прорезаны струями слез морщины,
И слезы те, пробив здесь грот пустой,
„Бегут со скал по склону сей долины,
В Стикс, Ахерон и Флегетон; потом
Свергаются вдоль узкой сей лощины
В тот круг, где дальше схода нет, и в нем
Падут в Коцит; на что ж Коцит походит,
Увидишь сам, и я молчу о том“.
И я: „Но если на земле исходит
Источник сей, то почему же он
Лишь только тут впервые к нам выходит?“
А вождь: „Сей край, ты знаешь, округлен,
И, хоть далеко ты проник в пучину,
Все влево в ад спускаясь чрез наклон, —
Все ж не обойден круг и в половину;
Итак, при виде новых здесь вещей,
Дивиться так имеешь ли причину?“
И я: „Где ж Лета? Ты молчишь об ней;
О Флегетоне ж только то заметил,
Что он возник из слез в пучине сей“.
„Хвалю твои вопросы, — он ответил, —
Но ты и сам решишь один из них,
Коль клокотанье алых волн подметил.
Найдешь и Лету, но не в безднах сих,
А там, куда душа идет омыться,
Когда покается в грехах своих.
Но нам пора от леса удалиться.
Старайся же идти мне вслед; взгляни,
Гранит плотин не может раскалиться,
Затем что пар здесь гасит все огни“.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.