Песнь XVI
Третье кольцо седьмого круга: насилие против природы, содомиты. — Гвидо Гверра, Тегьяйо Альдобранди и Жакопо Рустикуччи. — Гюйльельмо Борсьере. — Водопад, — Герион.
Я был уж там, где долетал с долины
К нам гул воды, бежавшей в низший круг,
Поднявши шум, как в ульях рой пчелиный.
Тогда три тени, отделившись вдруг
От душ, бежавших цепью непрерывной
Под жесточайшим ливнем страшных мук,
Помчались к нам, подъемля крик призывный:
«Постой! Судя по платью, ты идешь
Из нашей родины богопротивной».
О, как спалил, как изувечил сплошь
Все члены им огонь ужасной нивы!
Досель их вид меня приводит в дрожь.
Наставник мой услышал их призывы
И, обратясь ко мне: «Повремени!
Для этих душ должны мы быть учтивы.
И я б сказал, когда бы здесь огни
На зыбь песков так страшно не змеились,
Что лучше б ты так мчался, чем они».
Вновь начался (лишь мы остановились)
Их прежний плач; когда ж догнали нас,
Как колесо все трое закружились.
Как платье сняв и маслом умастясь,
Бойцы пред тем, как им вступить в сраженье,
Друг с друга прочь не сводят зорких глаз,
Так каждый дух ко мне лицом в круженьи
Тянулся так, что бег их быстрых ног
Всегда в ином был с шеей направленье.
«О, если гнусный этих мест песок, —
Сказал один, — презренье лишь возбудит
К мольбам теней, столь страшных от обжог,
То наша слава пусть тебя понудит
Сказать, кто ты, кому и адский мрак
Преградою для стоп живых не будет!
Вот он, за кем иду я шаг за шагом,
Теперь нагой, обугленный, убогий,
Так знатен был, что не поверит всяк.
Он храбрый внук Гвальдрады жизни строгой,
Тот Гвидо Гверра, что в теченье лет
Мечом и разумом свершил так много.
Другой, бегущий по пескам мне вслед,
Был Альдобранди, тот Тегьяйо славный,
Чьим именем гордиться должен свет.
А я, здесь крест несущий с ними равный,
Я — Рустикуччи и, поверь, вполне
Обязан всем жене моей злонравной».
О, если б мог я не сгореть в огне,
Я б кинулся стремглав к сынам проклятья
И, знаю, вождь то разрешил бы мне!
Но страх сгореть, как эти злые братья,
Сдержал меня и победил тотчас
Во мне желанье к ним лететь в объятья.
«Не презирать, — я начал, — но об вас
Скорбеть велит мне ваша здесь судьбина,
И буду я всю жизнь тот помнить час,
Когда из слов вождя и господина,
С кем я иду, вполне уразумел,
Какие три к нам мчатся гражданина.
Я ваш земляк и славу ваших дел
И имена, столь славные для града,
Всегда ценить с любовью я умел.
Покинув желчь, к плодам сладчайшим сада
Стремлюсь я: вождь мне верный их сулит;
Но в центр сперва низринуться мне надо».
«О, долго, долго пусть твой дух живит
Стопы твои, — он продолжал, — и доле
В веках пусть слава за тобой блестит!
Честь и отвага, о скажи, всегда ли
Живут, как жили, в городе родном
Иль навсегда из стен его бежали?
Гюйльельм, Борсьер, гонимый там огнем,
Недавний гость средь нашего собранья,
Терзает нас рассказами о нем».
«Иной народ и быстрые стяжанья
Внесли раздор и гордость в округ твой,
Флоренция, дом скорби и рыданья!» —
Так, взор подняв, вскричал я, и с тоской,
Как смотрят те, кто внемлют грустной вести,
Переглянулись тени меж собой.
«О, если ты, — все три сказали вместе, —
Всем говоришь так смело, как и нам,
Как счастлив ты, что не боишься мести!
И так, прошед по темным сим местам
И возвратясь под своды звезд прекрасных,
Когда с восторгом скажешь: я был там, —
Поведай людям и об нас несчастных»!
И, круг расторгнув, бросились бежать,
Как на крылах, среди песков ужасных“.
Нельзя так скоро и „аминь“ сказать,
Как быстро с глаз моих три скрылись духа,
И вождь счел нужным путь свой продолжать.
Я шел недолго с ним, как уж до слуха
Достиг шум вод столь близкий, что едва
Звук наших слов могло расслышать ухо.
Как тот поток, который мчит сперва
Свой бег с Монвезо на восток по воле,
От левых склонов Апеннин, слывя
Там Аквакетой между гор, доколе
Не свергнется в долину у Форли́,
Где имя то не носит уже боле,
И как гремит он страшно невдали
От Бенедетто, падая с вершины,
На коей жить и тысячи б могли,
Так здесь, свергаясь с каменной стремнины,
Ток мутных вод подъемлет страшный гром,
Слух оглушая грохотом пучины.
Мой стан обвит веревкой был кругом,
Которой мнил в погоне безуспешной
Поймать я Барса с расписным руном.
Веревку ту над бездной тьмы кромешной
Я снял с себя, как вождь мой приказал,
И, в клуб смотав, вручил ему поспешно.
И вождь, склонясь направо и от скал
Немного отойдя, что было мочи
Швырнул ее в глубокий тот провал.
„Знать нечто новое из мрака ночи, —
Подумал я, — на новый знак всплывет,
Уж если вождь вперил так в бездну очи“.
О, как для нас всегда опасен тот,
Кто не в дела вникать лишь наши станет,
Но созерцать и наших мыслей ход!
„Сейчас, — сказал он, — тот наверх предстанет,
Кого я жду, и сон твоей души
Пройдет, лишь взор твой на виденье глянет“.
Об истине, носящей образ лжи,
Чтоб без вины осмеян не был с нею,
О человек, поведать не спеши!
Но здесь молчать, читатель, я не смею:
Я зрел — клянусь Комедией моей,
Коль дорожу любовью к ней твоею, —
Я зрел во мгле воздушных тех полей
Ужасный образ, кверху выплывавший,
Кто б в страх привел храбрейших из людей.
Так, вверх стремясь и ноги подобравши,
Всплывает тот, который, бросив челн,
Нырнул на дно, чтоб якорь, там застрявший
Между каменьев, вытащить из волн.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.