Песнь XIX
Круг восьмой. Яма третья: симонисты. — Папа Николай III
О, Симон-волхв, о племя жалких братий!
О, хищники, сквернившие сребром
И златом дар Господней благодати,
Входя в союз с единым лишь добром!
Для вас должна греметь труба отныне,
Для вас, взятых навеки третьим рвом.
Приблизились уж к третьей мы пучине,
Взойдя на мост до той его черты,
Где падал взор отвесно в ров к средине.
О высший разум, как искусен ты
На небе, на земле и в злобном мире!
Твой строгий суд — пучина правоты.
На дне, с боков, в багровом там порфире,
Я зрел везде отверстья круглых нор,
Не уже тех, а также и не шире,
Какими полн прекрасный мой собор
СанДжиованни, где обряд крещенья
Творят в таких купелях с давних пор.
Одну из них разбил я для спасенья
Упавшего в нее среди игры:
И вот печать, чтоб разогнать сомненья!
Из зева каждой ямы до икры
Вон выставлял стопы злодей проклятый,
Все ж прочее скрывал во мгле норы.
У всех подошвы стоп огнем объяты
И так рвались составы вон из ямы,
Что разорвали б верви 1 и канаты.
И как струится пламя по краям
Горючих тел, упитанных в елее,
Так здесь огонь от пальцев полз к пятам.
«Кто это, вождь, в мученьях всех сильнее
Там корчится? — поэта я спросил: —
Зачем огонь над ним горит краснее?»
И вождь: «Коль хочешь, в ложе сих могил
Я на руках снесу тебя тем склоном;
Сам спросишь, кто и чем он согрешил».
А я: «Твое желанье мне законом!
Ты вождь; ты видишь ясно мысль во мне,
И я с тобой готов ко всем препонам».
Тут мы, к четвертой подойдя стене,
Спустились влево, чтобы стать в юдоле
На продырявленном и узком дне.
И добрый вождь меня из рук дотоле
Не выпускал, пока не добрались
Мы до норы, где грешник выл от боли.
«О злобный дух, стоящий верхом вниз,
Кто б ни был ты, уткнутый здесь, как плаха, —
Так начал я, — коль можешь — отзовись!»
Имел я вид духовника-монаха,
Кого, чтоб жизнь продлить, убийца злой,
Уж врытый в ров, все кличет из-под праха.
Но дух кричал: «Так ты уж надо мной,
Так ты уж надо мной, о Бонифатий?
На много ж лет солгал мне список мой!
Что скоро так на лоне благодати
Пресытился тех благ, для коих смел
Нанесть жене прекрасной срам объятий?»
Как тот, кто вдруг вопроса не сумел
Понять, стоит смущенный, без ответа,
Так я стоял, как будто онемел.
Тогда Вергилий: «Отвечай на это:
Ведь я не тот, не тот, кого ты ждешь».
И повторил я те слова поэта.
По грешнику тут пробежала дрожь;
Вздохнув, сказал он в скорби несказанной:
«Так от меня желаешь ты чего ж?
Но если ты спустился в окаянный
Сей ров затем, чтоб обо мне узнать,
То знай: я папа, мантией венчанный.
И впрямь была медведица мне мать!
Для медвежат там греб в мешок я злато,
А здесь и сам попал в мешок, как тать.
„Сквозь эту щель уже немало взято
Пап-симонистов, бывших до меня;
Все подо мной исчезли без возврата.
И я за ними свергнусь в пыл огня,
Приди лишь тот, за коего ты принят,
Когда вопрос поспешный сделал я.
Но он скорей, чем я, сей горн покинет,
Где верхом вниз я ныне водружен:
Вослед за ним придет (и вглубь нас вдвинет)
С заката жрец, поправший весь закон
Числом деяний более злодейских,
И будет он, сей новый Иасон
(О нем прочти ты в книгах Маккавейских),
Во Франции в почете, у царя,
Как был и тот в пределах иудейских“.
Быть может, был я дерзок, говоря
Такие речи с укоризной злою,
Но я сказал: „Спаситель наш, даря
Ключи Петру, какой к тому казною
Подвергнут был и требовал чего?
Поверь, не боле, как: иди за Мною!
А Петр и те, кто вместо одного
Погибшего в сан выбрали Матфея,
Сребра ль или злата ждали от него?
Так стой же здесь: правдива казнь злодея!
Здесь береги мешок с казной своей,
Для коей шел на Карла не робея.
И если б я не уважал ключей,
Которыми, облекшись в сан высокий,
Ты в светлой жизни властвовал, злодей,
Я б посильней здесь высказал упреки;
Ваш алчный дух всем в мире омерзел,
Топча добро и вознося пороки.
Вас, пастырей, евангелист прозрел,
Когда жену, сидевшую с царями
Средь любодейств, на многих водах зрел.
Она с семью родилась в мир главами
И в десяти рогах (пока добро
Чтил муж ее), имела власть над вами.
Вам Богом стали злато и сребро!
Неверных лучше ль вы? По крайней мере
Их Бог один, у вас их ныне сто.
О Константин! Не обращеньем к вере,
А тем, что первому отцу ты дал,
Как много зла родил ты в сем примере!“
Пока ему я это напевал,
От совести ль или от гнева бешен,
Он с яростью ногами потрясал.
Зато мой вождь, казалось, был утешен:
С такой улыбкой слушал он слова,
В которых грех так праведно был взвешен.
Тут, взяв меня в объятья, как сперва,
Он стал всходить опять тем самым скатом,
По коему сходил в пучину рва.
И шел без устали со мной, прижатым
К своей груди, пока на мост не взнес,
Связующий провал четвертый с пятым.
А как здесь крут и скользок был утес,
То груз спустил он тихо у стремнины,
Где нелегко б взбираться и для коз.
Там мне открылось дно иной долины.
1
Верви — веревки (устар.).
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.