Песнь XX
Круг восьмой; яма четвертая: прорицатели и чародеи. — Амфиарай. — Терезий. — Арунс. — Манто. — Эврипид. — Михаил Скотт. — Асденте.
О новой казни стих слагать мне надо
И тем предмет двадцатой песне дать
Канцоны первой — о взяты́х в глубь ада.
Уже я был вполне готов взирать
В открытый ров, где грешники в кручине
Должны свой путь слезами орошать.
И видел я, как в круглой той долине
Они в слезах свершают молча путь,
Как литии творят у нас доныне.
К ним глубже в ров спешил я заглянуть,
И шеи их — о диво! — мне казалось,
Взад свернуты от челюсти по грудь,
Так что к спине лицо их обратилось.
И потому должно́ им взад идти,
Вперед же им смотреть уж возбранялось.
Предположить, что мог произвести
В них паралич такие искаженья, —
Такая мысль несбыточна почти.
Коль Бог тебе, читатель, дал из чтенья
Извлечь свой плод, то сам вообрази,
Без слез я мог ли видеть их мученья,
Когда увидел образ наш вблизи,
Столь извращенным, что слеза, рекою
Струясь меж плеч, кропила их стези!
Поверь, я плакал, опершись рукою
К одной из скал, пока мне мой глава:
«Ужель и ты безумствуешь с толпою?
Ведь жалость здесь лишь мертвая жива!
Преступник тот, кто скорбью неразумной
Зовет на суд премудрость Божества.
Взгляни же вверх, взгляни! Вон тот безумный,
Кто взят землей ввиду фиванцев всех,
При крике их: „Куда из битвы шумной,
Амфиарай? Что значит этот спех?“
А он все падал, падал в ад, доколе
Был схвачен тем, кто вяжет каждый грех.
Вот он из плеч грудь сделал поневоле!
За то что взоры слишком вдаль стремил,
Глядит назад, взад пятясь в этом поле.
Вот и Терезий, тот, что изменил
Свой вид и пол, которым для замены
Он в женщину себя преобразил,
И должен был, для новой перемены,
Жезлом ударить свившихся двух змей,
Чтоб получить все мужеские члены.
Спиной к нему — вот Арунс-чародей!
Средь Лукских гор, где рудокоп Каррары,
Жилец скалы, ломает камень в ней,
В пещере белых мраморов жил старый,
Чтоб наблюдать оттуда без тревог
Ход звезд и море, совершая чары.
А эта тень, что по груди до ног
Спустила кос всклокоченную груду,
В ней скрывши грудь, чтоб видеть ты не мог, —
Тень Манто злой, наш мир обшедшей всюду
И там умершей, где родился я.
Внимай же мне, что говорить здесь буду.
Когда свой век свершил отец ея
И город Вакхов пал, как раб подвластный,
Она вокруг все обошла края.
Под Альпами, в Италии прекрасной,
Там, где Тироль германцам запер вход,
Есть озеро — Бенако вечно-ясный.
Не тысяча, а больше быстрых вод
Меж Гарда и Камоники чрез склоны
Пеннинских гор в то озеро течет.
Там место есть, где могут без препоны
Три пастыря вознесть к народу крест
Из Брешии, от Трента и Вероны.
И тут, где край покатистый окрест,
На брешиан и бергамасков взоры
Стремит Пескьера, крепость здешних мест.
Сюда бежит излишек вод, который
Вместить в себе Бенако не могло,
И, став рекой, поить луга и горы.
И только лишь войдет в свое русло,
Уж Минчием зовется, не Бенаком,
До стен Говерно, где впадает в По.
Тут, вскоре встретясь с низким буераком,
Болотом ширится его. волна,
Вредя в жары и жителям, и злакам.
Сюда проникнув, страшная жена
Находит край в болоте запустелый
И, дикостью страны привлечена,
С толпою слуг, для чар науки смелой,
Селится в ней, забыв весь смертный род,
И, кончив жизнь, здесь оставляет тело.
Потом окрест рассеянный народ
Пришел за ней в тот дикий край, но сильный
От неприступных вкруг него болот,
И град воздвиг над насыпью могильной
И без других гаданий, в память ей,
Он назвал Мантуей свой град обильный.
И город рос, все становясь людней,
Покуда Пинамонт не сплел в прельщенье
Глупца Каза́лоди своих сетей.
Так говорю, чтоб сам ты в заблужденье
Не впал, когда родной моей стране
Начнут давать не то происхожденье».
И я: «Мой вождь, я убежден вполне
В твоих словах, и речь других пред ними
Покажется погасшим углем мне.
Но кто, скажи, достоин меж другими
Идущими мой взор к себе привлечь?
Лишь к ним стремлюсь я мыслями своими».
А он: «Вот тот, с брадой до смуглых плеч,
Был авгуром в те дни, когда Эллада
Так обезлюдела от грозных сеч,
Что в люльках лишь остались греков чада;
Он с Ка́лхасом в Авлиде дал совет
Перерубить канат на гибель града.
Он, Эврипил по имени, воспет
В стихах моей трагедии высокой,
Где каждый стих ты знаешь с юных лет.
А этот с ним, калека кривобокий,
Михаил Скотт, который, точно, был
В магической игре знаток глубокий.
С Бонатти здесь Асдент себя сгубил:
Теперь и сам он видит, но уж поздно,
Что лучше бы он кожу дратвой шил.
С ним множество и ведьм здесь плачут слезно:
Забыв иглу, кудель и ткацкий челн,
Они на зельях волхвовали грозно.
Но время в путь! Уж Каин, терний полн,
За Кадиксом, на грани заповедной
Двух полусфер, коснулся синих волн.
Еще вчера был полон месяц бледный,
Как знаешь сам: тебе не раз с высот
Он лил в ночи сквозь лес свой свет невредный».
Так говорил, а мы все шли вперед.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.