Песнь XXIII
Круг восьмой; яма шестая: лицемеры. — Веселые братья. — Каифа. — Анна. — Фрате Каталано.
Мы молча шли одни, без адской свиты.
Он впереди, я сзади в тишине,
Как странствуют монахи-минориты.
При этой драке вдруг на память мне
Пришел Эзоп, изобразивший в басне,
Как мышь плыла с лягушкой по волне.
Теперь и днесь значеньем не согласней,
Как эта баснь с той дракой, коль сравнить
Начало и конец их беспристрастный.
И как из дум исходит мыслей нить,
Так родилась из этой мысль иная,
Чтоб первый страх во мне усугубить.
Я думал так: ведь из-за нас их стая
Подвергнулась и сраму, и вреду,
Так что бесить должна их шутка злая.
Ну, если гнев привьется на беду
К злой воле их, ведь злей они помчатся
За мной, чем пес по зайчьему следу.
Я чувствовал, что дыбом становятся
На мне власы, и, озираясь вспять,
Сказал: «Учитель, если не удастся
Нам спрятаться, Злых лап не миновать!
Уж гонится за нами рой суровый;
Мне чудится, что слышу их опять».
«Будь я стеклом с подводкою свинцовой,
Не отразился б в нем так образ твой,
Как отражен во мне твой ужас новый.
И так с твоим совпал весь помысл мой.
Он до того ему во всем подобен,
Что я из двух совет извлек такой:
Коль справа здесь настолько спуск удобен,
Чтоб мы сойти могли в ближайший ров,
Нас не догонит враг, как он ни злобен»...
Вождь не успел докончить этих слов,
Как я узрел их рой в полете диком
Так близко к нам, что нас схватить готов.
Тут вождь схватил меня, как мать, что криком
Пробуждена и, видя вкруг разлив
Пожара в доме, в ужасе великом
Хватает сына и, едва прикрыв
Себя сорочкой, мчится с ним, готова
Сама сгореть, лишь только б он был жив.
И с высоты утеса векового
Он лег спиною на отлогий скат,
Воздвигнутый как грань вкруг рва другого.
По желобу так быстро с гор каскад
Не падает на мельницу в колеса,
Свергаясь с громом в ящики лопат,
Как падал вождь с скалистого откоса,
Держа меня у сердца, как отец,
Не как мой спутник, и, скатясь с утеса,
Едва стопой коснулся дна певец,
Как из-за скал мелькнули их станицы
Над нами; но — тут страху был конец:
Затем что промысл творческой десницы,
Поставив их на стражу в пятый грот,
Пресек им выход из своей темницы.
Тут мы нашли повапленный 1 народ;
Он тихо брел все вкруг, подъемля стоны,
И вид имел убитых от забот.
И был одет он в рясы, в капюшоны,
Нависшие на очи, вроде тех,
Какие в Кёльне чернецам скроены.
Под позолотой, ослеплявшей всех,
В них был свинец, столь веский, что соломой
Пред ним казался б Фридрихов доспех.
О род, вовеки мантией гнетомый!
Мы повернули влево и пошли
С толпой теней, томимых злой истомой.
Но грешники так медленно брели
Под грузом ряс, что мы что шаг, то рядом
Все с новыми попутчиками шли.
И я вождю: «Найди под сим нарядом,
Кто делом здесь иль именем велик,
И на ходу окинь их область взглядом».
И кто-то, вняв тосканский мой язык,
Кричал нам вслед: «Куда во мгле загробной
Так мчитесь вы? Помедлите хоть миг!
Я дам, быть может, вам ответ подробный».
Тут, обратясь, сказал мне вождь: «Дождись,
Потом шаг в шаг иди с сей тенью злобной».
Я стал и вижу: двое к нам плелись;
Хоть с виду к нам они душой парили,
Но узкий путь и груз смиряли рысь.
Догнав меня, они, косясь, вперили
Безмолвный взор в лицо мне и потом,
Переглянувшись, так заговорили:
«Ведь он живой! Смотри, как дышит ртом!
А если мертв и тот и сей, где ж столы
Тяжелые на этом и на том?»
И мне: «Тосканец, ты, пришедший в школы
К нам, лицемерам, льющим токи слез,
Сказать: кто ты, в труд не вмени тяжелый».
А я в ответ: «Родился я и взрос
В великом городе, где Арно плещет,
И плоть на мне, какую там я нес.
Но кто же вы, на чьих щеках трепещет
Скорбь в стольких каплях и какая вас
Терзает казнь, что так далеко блещет?»
И мне один: «Под блеском этих ряс
Свинец столь грузный, что от гирь тяжелых
Не так весы трещат, как кости в нас.
Болонцы мы, из ордена Веселых:
Он — Лодеринг, я — грешный Каталан;
Нас, как людей неопытных в крамолах,
Призвал твой город усмирить граждан;
А как мы их смирили в их крамоле —
Вокруг Гардинго вам образчик дан».
Я начал: «Братья, наше зло...» — но боле
Не мог сказать, увидя на земле
Пропятого концами трех дреколий.
Узрев меня, он, корчась в вечной мгле,
Вздул бороду от вздохов средь злодеев,
И Каталан, то видя, молвил мне:
«Пропятый сей в собранье фарисеев
Советовал на муки принести
Единого за весь народ евреев.
За то, как видишь, поперек пути
Нагой лежит, чтоб сам он взвесил бремя
Всех проходящих на своей груди.
На ту же казнь с ним свергнут в то же время
И тесть его, и тот синедрион,
Что был евреям всех их бедствий семя».
Тут я заметил, как был изумлен
Вергилий тем, который так позорно
К кресту в изгнаньи вечном пригвожден.
Потом сказал он брату: «Вас покорно
Я попрошу, коль можете, сказать:
Направо нет ли здесь тропинки горной,
Чтоб мы могли отсюда убежать
И не просить у черной той дружины
Проводника по сим местам опять?»
И тот: «Здесь ближе, чем ты ждешь, с вершины
Навис утес, который, исходя
От главных стен, идет чрез все долины.
Он только здесь распался, преграда
Вам путь; но там вы можете на скаты
По камням скал взобраться без вождя».
На миг челом поникнул мой вожатый,
Потом сказал: «Так нам солгал хитрец,
Цепляющий в той яме род проклятый!»
«В Болонье я слыхал, — сказал чернец, —
Грехов бесовских множество; меж ними
Слыхал я то, что дьявол — лжи отец».
Тогда пошел шагами вождь большими,
Был лик его слегка смущен и строг;
И я, расставшись с грешниками злыми,
Шел по следам его бесценных ног.
1
Повапленный — о человеке очень дурном, но умело прикидывающемся очень хорошим.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.