Песнь XXIV
Круг восьмой; яма седьмая: тати. — Ванни Фуччи.
В тот юный возраст года, в коем очи
Под Водолеем увлажает Феб
И долготой сравнятся с днями ночи,
Когда чертит одетой в белый креп
Сестры своей лик иней, хоть и вскоре
Стирается пера его раскеп 1,
Пастух, с нуждой проведший зиму в споре,
Встает, глядит и, видя, как бело
В долинах, бьет себя по бедрам в горе;
Идет домой, вздыхает тяжело
И, как бедняк, что предпринять — не знает,
Но выйдет вновь и — сердце ожило!
И видит он, как быстро мир меняет
Свое лицо, и вот в зеленый луг,
Взяв посох свой, овец он выгоняет.
Так и меня учитель ввел в испуг,
Когда оделись мглой его ланиты,
И также быстро исцелил недуг:
Пришед туда, где рухнул мост разбитый,
Он бросил мне тот взгляд, с каким предстал
Мне под горой впервые для защиты.
Внимательно он обозрел обвал,
Обдумал путь и, распростря объятья,
Схватил меня, чтоб внесть на темя скал.
И, словно тот, кто мыслит средь занятья,
Кто мысленно все видит впереди,
Он, прежде чем успел на камень встать я,
Мне указал другой, сказав: «Взойди
На тот уступ; но убедись сначала,
Таков ли он, чтоб мог тебя снести».
Нет, не взойти здесь в столах из металла!
Здесь даже мы: он — дух, я — им подперт,
Насилу лезли по камням обвала.
И если б с этой стороны был борт
Длинней, чем с той, — не знаю, как к вершине
Достиг бы вождь; я ж был бы распростерт:
Но как Злы ямы склонены к пучине
Бездонного колодца, то таков
Порядок склонов в каждой злой долине,
Что здесь высок, там низок спуск с бортов.
Так наконец достигли мы той вышки,
Откуда пал последний камень в ров.
Но так ослаб от страшной я одышки,
Что, вверх взойдя, я дальше уж не мог
И тут же сел для краткой передышки.
«Здесь надлежит, чтоб лень ты превозмог!
Кто на пуху лежит под одеялом, —
Сказал мудрец, — от славы тот далек.
Кто ж губит жизнь без славы в цвете вялом,
Тот по себе слабей оставит след,
Чем дым на ветре, пена вслед за валом.
Итак, вставай, сбрось трусость всю, мой свет!
В ком груз телесный не убьет отвагу,
Из всех тот битв идет с венцом побед.
Что значит путь по этому оврагу?
Есть лестница длиннее сих могил;
Коль понял мысль, последуй ей ко благу».
Тогда я встал и больше проявил
Я сил в себе, чем их имел на деле,
Сказав: «Иди; я бодр и полон сил».
И мы пошли; но тут еще тяжеле,
Еще тесней и круче, чем сперва,
Был горный путь. Чтоб скрыть усталость в теле,
Я вел с вождем беседу, хоть едва
Взлезал по камням. Вдруг исторгся слева
Из ямы крик, не сложенный в слова.
И я не мог понять его напева,
Хоть на мосту стоял над рвом седьмым;
Но этот крик был, мнилось, криком гнева.
Я в ров взглянул, но в страшной мгле под ним
От глаз живых скрывалось дно пучины.
И я сказал: «Учитель, поспешим
На край другой и там сойдем с стремнины:
Как, слушая, я не могу понять,
Так, вниз глядя, там вижу мрак единый».
«Лишь действием могу я отвечать, —
Он мне сказал, — ведь мудрые прошенья
Должны мы делом молча исполнять».
Тут мы с моста сошли без замедленья
Там, где он был примкнут к восьмой стене,
Где ров мне вскрылся весь для обозренья.
Я в нем узрел все виды змей на дне,
Свивавшихся столь страшными клубами,
Что вспомню их — и стынет кровь во мне.
Пусть, Ливия, ты славишься песками,
Гордишься тем, что ты родишь фарей,
Хелидров, кенкров, амфисбен с ужами,
Все ж нет в тебе, нет даже средь степей
За Чермным морем, нет у эфиопов,
Столь яростных, столь смертоносных змей!
Меж этих-то свирепых, страшных скопов
В испуге бегал рой теней нагих,
Не находя ни нор, ни гельотропов.
Скрутив назад им руки, в почки их
Хвосты и головы втыкали змеи,
В узлы скрутившись на груди у них.
И вот у скал, где прятались злодеи,
Вдруг кинулась змея на одного,
Пронзив ему плечо у самой шеи.
Не начертишь так быстро i иль o,
Как вспыхнул он, как запылал жестоко
И, рассыпаясь в пепел, пал на дно
И как, развеян по земле далеко,
Собрался пепел и моим очам
Явился тем, чем был, в мгновенье ока.
Так умирает Феникс, по словам
Великих мудрецов, чтоб в блеске новом
Чрез пять веков опять явиться нам.
Аммом он в снедь сбирает по дубравам
И слезы мирра, не зерно, не злак,
И служит нард ему последним кровом.
И, словно тот, кто, сам не зная как,
Вдруг падает, злой дух ли повергает
Его во прах иль корчи лютой мрак,
И как, восстав, он взором вкруг блуждает,
Весь вне себя от страшной тяготы
И, озираясь, тяжело вздыхает,
Так встал и грешник. Боже правоты,
Сколь грозные, карающие раны
В отмщение ниспосылаешь Ты!
Мой вождь спросил: кто был он? И, как пьяный,
Он нам: «Недавно волею судеб
В сей лютый зев я канул из Тосканы.
Как зверь, я был между людьми свиреп;
Я Ванни Фуччи, мул и скот! Пистойя
Была вполне достойный мне вертеп».
И я: «О вождь, пусть он, пред нами стоя,
Расскажет нам, как он попал сюда,
Прожив весь век средь крови и разбоя?»
Услышав то, не скрылся он тогда,
Но на меня пытливый взор уставил
И, покраснев от горького стыда,
Сказал: «Не то прискорбно, что оставил
Я мир, а то, что увидать себя
С ворами случай я тебе доставил.
Но не могу таиться от тебя:
Я здесь за то, что в ризнице соборной
Украл златую утварь, погубя
Других безвинно казнию позорной.
А чтоб тебе не в радость был мой стыд,
Когда придешь из этой бездны черной,
Пусть будет слух твой к сим вестям открыт:
Сперва Пистойя с Черными простится,
Потом Флоренция изменит вид.
Из Вальдемагры, где все в тучах тмится,
Подымет Марс грозы кровавый пар
И на поле Пиченском разразится
Жестокой битвы яростный разгар,
И весь туман разгонит ветром вскоре,
А вам всем Белым нанесет удар.
Так говорю, чтоб сам ты ведал горе».
1
Раскеп — щель, трещина.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.