Песнь XXV
Круг восьмой; яма седьмая: тати (продолжение). — Какус. — Аньель Брунеллески. — Буозо дельи Абати. — Пуччьо Шьянкато. — Чанфа Донати. — Кавальканти.
При этом слове подмял обе руки
И высунул шиши грабитель сей,
Вскричав: «На, Бог! Возьми за наши муки».
Но тут змея (с тех пор люблю я змей),
Вдруг кинувшись, ему стянула шею,
Как бы сказавши: продолжать не смей!
Другая ж руки спутала злодею,
Так крепко сжав его в своих узлах,
Что двинуть рук уж он не мог под нею.
Пистойя, о Пистойя, что ж во прах
Не обратишь ты стен своих, да сгинут,
За то, что род свой превзошла в грехах.
Никто в аду, где мрак на все накинут,
Не изрыгал таких хулений вслух,
Ни даже тот, кто с Фивских стен низринут.
Он в ужасе умчался, нем и глух,
И слышал я, как вслед рассвирепелый
Кричал кентавр: «Где, где он, дерзкий дух?»
Не думаю, чтоб столько змей шипело
В Маремме, сколько над его хребтом
До плеч, где начиналось наше тело.
Раскрывши крылья, восседал на нем.
Вдоль плеч протянутый дракон громадный
И на пути всех встречных жег огнем.
И мне поэт: «Вот Какус кровожадный;
Не раз он лужи крови разливал
У Авентинских скал рукой нещадной.
В число ж своих он братьев не попал
Лишь потому, что ловко ухитрился
Огромный гурт угнать вблизи тех скал.
За эту кривду жизнью поплатился,
Приняв из рук Алкида, может, сто
Ударов палицы, хоть с трех свалился».
Кентавр бежал, пока шла речь про то;
Тут к нам приблизились три тени новы,
Но их из нас не замечал никто,
Пока они не закричали: «Кто вы?»
Тогда рассказ прервал учитель мой,
И мы умолкли, им внимать готовы.
Я их не знал; но как с людьми порой
Случается, так и теперь случилось,
Что одного по имени другой
Назвал, сказав: «Что с Чанфой приключилось?»
И перст к губам прижал я, чтоб поэт
Прислушался, о чем здесь говорилось.
Теперь не диво, если веры нет
В тебе, читатель мой, к моим рассказам:
Я сам, что видел, счел почти за бред.
Едва успел я их окинуть глазом,
Как вдруг с шестью ногами змей взвился́
К одной из трех и с ней сцепился разом.
Он средними вкруг чрева обвился́.
Передними взял руки, пасть разинул
И вмиг зубами в щеки ей впился.
Потом вдоль бедр он задние раздвинул
И, между них свой гибкий хвост продев,
По чреслам сзади вверх его закинул.
Так плотно плющ не вьется вкруг дерев,
Как страшный гад вкруг ног, и рук, и выи
Опутал грешника и, присмирев,
Слепились оба, словно восковые,
Смешав цвета, утратив даже вид
Того, чем был и тот и сей впервые.
Так, если лист папируса горит,
То пред огнем бежит полоска цвета
Ни черного, ни белого на вид.
Другие два кричат, глядя на это:
«Аньель! Аньель! Как изменился ты;
Ты не один, ты и не два предмета!»
Две головы уже в одну слиты;
Два образа в один, смешавшись, слились,
В одном лице погибли двух черты.
Четыре лапы в две преобразились,
А бедра, грудь, живот и голова —
В такие члены, что мне и не снились.
Уж вид их был не тот, что был сперва,
И, ставши дивом, в ужас приводящим,
Побрел тот призрак, ни один, ни два.
Как ящерица, под бичом палящим
Каникул, мчится через путь к плетням
И кажется зарницей проходящим,
Так молнией сверкнул по животам
Других двух грешников, огню подобный,
Как перец, черно-бурый змей и там,
Где первое питанье плод утробный
Приемлет в чреве, жалит одного
И падает пред ним в растяжку злобный.
Ужаленный не сводит глаз с него
И, недвижим, безмолвствуя, зевает,
Как если б зноб иль сон томил его.
Он взор в змею, змея в него вперяет:
У ней из пасти, у него из ран
Клубится дым и, встретясь, их скрывает.
Молчи о том, как средь Ливийских стран
Погиб Сабелл с Нассидием в союзе,
И выслушай, о чем скажу, Лукан!
Молчи, Назон, о Кадме, Аретузе!
Пусть в Ключ и в змия превратил ты их,
Все ж не завидую твоей я музе.
Так двух существ не превращал твой стих,
Чтоб жизненные вызвать в них зачатки
К взаимному обмену форм своих.
Обмен же форм в таком здесь шел порядке:
Сперва рассекся вилкой хвост змеин,
Потом срослись у раненого пятки.
И голени, и бедра в миг один
Слилися так, что вскоре не осталось
Уж и следа, где связь двух половин.
И хвост змеи стал тем, что потерялось
У грешника, и на его хребте
Грубела кожа, а у ней смягчалась.
Тот руки втягивал в плеча, а две
Передние конечности на гаде
Росли, насколько сокращались те.
Потом, скрутясь, две лапы змея сзади
Слились в тот член, что человек таит,
Его же член распался на две пяди.
Покуда дым менял в них цвет и вид
И покрывал тому ланиты пухом,
На этом же сгонял его с ланит,
Один восстал, другой простерся брюхом,
Страшилищ-глаз не отводя на миг,
От их же сил менялись оба духом.
Поднявшийся к вискам надвинул лик;
Из вещества ж, что здесь излишним стало,
У впалых щек поднялись уши вмиг.
И что в лице осталось и не спало
Назад, на нем образовало нос
И вздулось в губы, сколько надлежало.
Клюв падшего меж тем все рос и рос
И, как бывает с рожками улиток,
Втянул он уши в череп без волос.
Язык, что был сперва в речах так прыток,
Рассекся на два; два же лезвия
Змеи срослись, и — взвился дым, как свиток.
Душа теперь, как гнусная змея,
С шипеньем страшным уползла в долину,
А тот плевал с проклятьем вслед ее.
И, повернув к ней молодую спину,
Сказал: «Пусть там, где ползал я сперва,
Теперь ползет Буозо сам в пучину».
Так превращался рой седьмого рва
Из вида в вид! И новость сих видений
Да извинит в бесцветности слова.
И хоть мой взор здесь меркнул от волнений
И разум мой был ужасом смущен,
Все ж не могли так утаиться тени,
Чтоб не признал я Пуччьо: только он
Из трех товарищей, с которых начат
Здесь мой рассказ, бежал не превращен;
Другой был тот, о ком Гавилле плачет.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.