Песнь XXVI
Круг восьмой; яма восьмая: злые советодатели. — Улисс и Диомед.
Ликуй, Флоренция! Моря и землю
Покрыла ты под сенью крыл своих
И о тебе в аду везде я внемлю.
В числе татей я встретил пять таких
Твоих граждан, что должен их стыдиться,
Да и тебе не много чести в них.
Но если нам пред утром правда снится,
Почувствуешь ты скоро то, чему,
Как он ни мал, сам Прат возвеселится.
Теперь пора исполниться всему!
Коль быть бедам, грозой пусть грянут скорой:
Ведь к старости я к сердцу их приму.
Мы прочь пошли. По лестнице, с которой,
Как по зубцам, спускались мы сперва,
Стал вождь взбираться, мне служа опорой.
И, подвигаясь по обрывам рва
И грудам камней в том пустынном ложе,
С пособьем рук мы двигались едва.
О, как скорбел тогда, о как я, Боже,
Скорблю досель, лишь вспомню, что там зрел!
Но разум свой обуздываю строже,
Чтоб мудрости не выйти за предел
В утрату благ, мне доброю звездою
Иль чем-то лучшим посланных в удел.
Как много пахарь, лежа под горою,
В тот день, как царь, кем светел мир земной,
От нас едва скрывает лик свой мглою,
И в час, как мух сменяет мошек рой,
Как много зрит он светляков в долине,
Где он пахал иль чистил садик свой,
Так много пламеней узрел я ныне
Во рву восьмом, как скоро стал я там,
Откуда мне открылось дно в пучине.
Как тот, кто мстил медведями за срам,
Зрел колесницу Илии пророка,
Когда кони взвились уж к небесам,
И как за ними, напрягая око,
Он только пламя в небе различал,
Как облачко в сиянии востока,
Так здесь они блуждали в зеве скал,
Свою корысть от глаз моих скрывая,
Хоть понял я, что каждый душу мчал.
Чтоб видеть ров, привстал с его моста я,
Так что, не будь вблизи тут камень, вниз
Я б мог упасть, не быв и столкнут с края.
И вождь, узрев, как я над ямой свис,
Сказал: «Внутри огней сонм душ витает;
Что их палит, им служит вместо риз».
А я: «Твое мне слово подтверждает
Лишь то, в чем сам почти я убежден,
И я хотел спросить уж: кто блуждает
В том пламени, что сверху разделен,
Как столб огня, поднявшийся когда-то
С костра, где братом Этеокл сожжен?
И вождь: „Внутри томятся два собрата,
Улисс и Диомед: как на обман
Шли заодно, так и одна им плата.
Здесь сетуют они за хитрый план,
С каким коня ввели в врата градские,
Откуда вышел славный род римлян:
Здесь слезы льют за ков, что Дейдамии
Судил и мертвой слезы в Лимбе лить;
Здесь мучатся и за Палладий злые“:
„Коль можно им сквозь пламень говорить,
Молю тебя, — сказал я, — вождь мой строгий,
И, вновь моля, готов сто раз молить,
Позволь дождаться мне, пока двурогий
Тот пламенник дойдет до сей скалы;
Смотри, как я склонен к нему с тревогой“.
„Мольбы твои достойны похвалы, —
Он мне, — и я исполнить их согласен;
Но удержи язык свой до поры.
Мне предоставь к ним слово; ибо ясен
Мне смысл твоих желаний; твой же клик
К ним, гордым грекам, может быть напрасен“.
И, место выбрав, улуча тот миг,
Когда и где приблизились к нам треки,
В таких словах он голос к ним воздвиг:
„О, скрытые в один огонь навеки!
Коль услужил я в жизни вам вполне,
Коль много ль, мало ль услужил в том веке,
Когда я пел о славной старине,
Не движьтесь! Пусть один из вас опишет,
Где он погиб по собственной вине“.
Из древнего огня столбом вдруг вышед,
Зарокотал громадный рог тогда,
Как будто он под сильным ветром пышет.
И, как язык лепечет от стыда,
Так, вверх и вниз вершиною взволнован,
Изверг он голос и сказал: „Когда
Цирцею бросил я, быв к ней прикован
Год с лишком близ Гаэты, прежде чем
Энеем град был так наименован,
Ни нежный сын, ни долг священный к тем,
О ком вздыхал в разлуке день я каждый,
К родителю, к жене, почтенной всем,
Ничто во мне не утоляло жажды
Познать добро и зло. далеких стран
И целый мир объехать хоть однажды.
В одной ладье и с горстью аргивян,
Не бросивших меня в моем скитанье,
Пустился я в открытый океан.
Два берега узрел я до Испаньи
И до Марокко, сардов посетил
И видел там всех островов собранье.
Уж я с дружиной стал и стар, и хил,
Когда достиг до узкого пролива,
Где Геркулес запрет свой начертил,
Чтоб вдаль никто не простирал порыва.
Ушла Севилья справа из очей,
Налево Сейта скрылась в глубь залива.
«Друзья, — я рек, — изведав средь морей
Сто тысяч бед в пути на запад чудный,
Ужель мы вечера последних дней
Не посвятим на подвиг многотрудный
И не проникнем по равнине вод
По ту страну от солнца в мир безлюдный?
Припомните, как знаменит наш род!
По-скотски ль жить мы рождены? Нет, знанья
И доблести — вот цель земных забот».
И силою столь краткого воззванья
Так страшно в них я распалил умы,
Что мог едва в них сдерживать желанья.
И, повернув к востоку руль кормы,
На веслах, как на крыльях, буйства полны,
Держась все влево, в путь помчались мы.
Уже я зрел весь хор светил безмолвный
Других небес, а наши каждый час
Все ниже, ниже западали в волны.
Пять раз пылал и гаснул столько ж раз
Блеск под луной с тех пор, как в океане
Злосчастный путь стремил все дале нас.
И вдруг гора явилась мне в тумане;
Ввек не видал я столь высоких гор.
Мы восклицаем в радости заране,
Но вдруг померк от страха светлый взор:
Внезапно вихрь от новых стран родился
И прямо в борт ударил нам в упор.
Три раза челн со всей водой вскружился,
В четвертый раз вверх подняло корму
И, как хотел Другой, нос погрузился,
И сдвинуло над нами море тьму“.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.