Песнь XXVII
Круг восьмой; яма восьмая: злые советодатели (продолжение). — Гвидо да Монтефельтро.
Уж пламень смолк и, выпрямясь, ответа
Нам не давал и отошел к другим
С соизволенья сладкого поэта,
Как новый свет, пришедший вслед за ним,
Наш взор привлек к своим пылавшим вилкам,
Раздавшимся в них ропотом глухим.
Как Сицилийский бык, в чьем чреве пылком
(И праведно!) впервые поднял вой
Художник сам, чьим сделан он подпилком,
Ревел так сильно стоном муки злой,
Что истукан, хоть вылит из металла,
Казался весь растерзанным тоской,
Так скорбь души, пока не обретала
Речам своим пути из тайника,
В треск пламени свой говор превращала.
Когда же с воплем прорвалась тоска
Сквозь острие, вдруг огнь заколыхался,
Волнуемый движеньем языка,
И начал: «Ты, к кому мой глас раздался,
Ты, по-ломбардски молвивший царю
Улиссу: „Сгинь, с тобой уж я расстался!“
Хоть, может быть, я тщетно говорю,
Все ж я молю, остановись на время;
Смотри: я медлю, а меж тем горю!
И если пал сейчас ты в злое племя
Из сладостной латинской стороны,
Откуда в ад принес грехов я бремя,
Скажи: в Романье мир иль гром войны?
Ведь я из гор, отрезавших Урбино
От скал, где Тибр истек из глубины».
Еще мой взор влекла к себе пучина,
Как, в бок толкнув меня, сказал поэт:
«Сам говори: ведь это тень Латина».
И я, имев готовый уж ответ,
Не медля, так с ним начал совещанья:
«О ты, чей дух весь пламенем одет!
Без войн когда ж была твоя Романья?
В сердцах тиранов вечный там раздор,
Хоть явного и нет пока восстанья.
Как и была, Равенна до сих пор:
Орел Паленты так в ней угнездился,
Что к Червии сень крыл своих простер.
Но город твой, что так упорно бился
С французами, задав им злой урок,
Теперь когтям зеленым покорился.
Два пса Веррукьо, старый и щенок,
Так поступив с Монтаньей беспримерно,
Как и сперва, сосут из жертвы сок.
Но города Ламона и Сантерно,
Что год, то к новой партии ведет
На белом поле Львенок лицемерно.
„А тот, где сбоку Савио течет,
Как прилежит к горе он и долине,
Так меж тиранств и вольностей живет.
Но кто ты сам, откройся, как доныне
Никто от нас не крылся, чтоб ты мог
Вознесть на свет чело свое в гордыне“.
И, пророптав с минуту, острый рог
Взад и вперед тут пламя покачало
И так в ответ дохнуло от тревог:
„Когда б я знал, что дать мне надлежало
Ответ тому, кто возвратится в свет,
Поверь, ничто б огня не взволновало.
Но если правда, что из ада нет
Живым возврата, как слыхал я прежде,
То, не страшась бесславья, дам ответ.
Я воин был; потом в святой одежде
Отшельника мечтал вознесться в рай,
И сбыться бы, наверно, той надежде,
Когда бы жрец верховный — покарай
Его беда! — не ввел меня в грех новый;
А как и чем он ввел меня — внимай.
Пока костей и плоти нес оковы,
Что мать дала мне, я творил дела
Не львиные, а лисьи строил ковы.
Все хитрости, все извороты зла
Я знал и все держал их так во власти,
Что весть о них на целый мир прошла.
Когда ж увидел, что достиг той части
Стези своей, где время нам спускать
Все паруса и убирать их снасти,
Что так любил, о том я стал рыдать
И каяться, надежду возлелеяв,
Что, бедный, тем снищу я благодать.
Но гордый князь новейших фарисеев,
Воздвигнувший войну на латеран,
А не на злых срацин или евреев,
Как сущий враг для тех из христиан,
Кто не ходил брать Акры или смело
Торговлю весть среди султанских стран,
Забыл в себе свой долг, свой сан всецело,
Во мне же опозорил светлый чин
Веревки той, что сушит в грешных тело.
И как призвал Сильвестра Константин
С Соракгских гор, чтоб снять с него проказу,
Так он в надеждах, что лишь я один
Уйму в нем жар горячки гордой сразу,
Просил совета; я ж, сочтя его
За пьяного, молчал, не вняв приказу.
«А он: „В душе не бойся ничего;
Прощу твой грех, лишь научи неложно,
Как Пенестрино срыть с основ его.
Рай отпирать и запирать мне можно:
Ведь у меня на то и два ключа,
Чью мощь предместник мой почел ничтожной“.
И я, из слов столь важных заключа,
Что, если я смолчу, мне смерть готова,
Сказал: „Коль, отче, с моего плеча
Снимаешь грех, в него ж впадаю снова,
То выслушай: чтоб трон возвысить свой,
Будь в слове щедр и скуп в свершенье слова“.
Лишь умер я, Франциск пришел за мной;
Тогда один из херувимов черных:
„Не тронь! — сказал, — по всем правам он мой.
Принадлежит он к сонму мне покорных!
С тех пор как дал совет он зло свершить,
Держу его за прядь волос позорных.
Без покаянья грех нельзя простить;
А каясь, зла желать — то два понятья
Столь разные, что — как их согласить?“
О, как я дрогнул, бедный, как, в объятья
Попав к нему, услышал: „Что? Не мнил,
Что логику и наша знает братья?“
Тут он меня к Миносу притащил,
И тот, обвившись восемь раз и даже
Хвост прикусив от злости, возгласил:
„Иди в огонь, огня повинный в краже!“
Так вот за что я здесь горю огнем
И вечно огнь вокруг меня на страже».
Тут голос смолк, и вновь своим путем
Понесся пламень с ропотом и стоном,
Крутясь и корчась зыбким острием.
Мы прочь пошли, и я, и вождь мой, склоном
Скалы, туда, где новый свод из груд
Покрыл тот ров, в котором дань законом
Наложена на сеятелей смут.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.