Песнь XXVIII
Круг восьмой; яма девятая: сеятели смут и раздоров, гражданских и религиозных. — Магомет Али. — Фра Дольчино. — Пьер да Медичино. — Курион. — Моска. — Бертран де Борн.
О, кто бы мог, хотя б и вольным словом
Хотя бы не за раз изобразить
Всю кровь тех ран, что зрел во рву я новом?
У всех язык тут слабым должен быть,
Затем что нет ни в памяти, ни в слове
Вместимости, чтоб это все вместить.
Будь тот народ опять здесь наготове,
Что сетовал на почве роковой
Апулии о пролитой здесь крови
От рук римлян, иль в долгой брани той,
Когда, как пишет Ливий без обмана,
Враг столько взял перстней в корысть с собой;
И тот, чью мощь, как силой урагана,
Роберт Гискар так страшно разгромил;
И тот, что лег костьми у Чеперана,
Где подлым всяк из апулейцев был;
И тот, кого Алард, старик лукавый,
Близ Талльякоццо без меча разбил,
И всяк явись, — кто в ранах, кто безглавый, —
То и тогда всех этих язв роды
Ничто пред тем, что этот ров кровавый.
Так не течет утративший лады
Иль днище чан, как здесь сиял пред нами
Рассеченный от чресл до бороды.
Его кишки болтались меж ногами,
Виднелась печень с тем мешком, где в кале
Отходит то, что принято устами.
Я взор в него, а он в меня вперял.
И, грудь руками растворив широко,
Сказал: «Смотри, как я себя раздрал!
Смотри, как здесь увечат лжепророка!
В слезах идет здесь предо мной Али,
Разрубленный от бороды до ока,
И все, кого здесь видишь, на земли
При жизни сеяли раскол и смуты,
За то и казнь достойную нашли.
Там, позади нас, рубит демон лютый
И каждого из грешной сей толпы
В наш прежний вид приводит в те минуты,
Когда свершим круг горестной тропы,
Затем что раны заживают снова,
Лишь вновь к нему направим мы стопы.
Но кто ты сам? Глядя с моста крутого,
Ты мнишь, что там от казни ты ушел.
Что по суду тебе уж здесь готова?»
«Не мертвый он, не грех его привел
Сюда на казнь, — вождь крикнул негодуя, —
Но чтоб вполне он знанье приобрел,
Мне суждено, да мертвый с ним схожу я
Чрез ад в ваш ров, идя из круга в круг,
И верно то, как то, что говорю я».
Тут более чем сотни грешных, вдруг
Остановись, в меня вперили взоры,
От дивных слов забыв и ярость мук.
«Скажи ж ты Фра Дольчину, — ты, который
Быть может, вновь увидишь солнца свет, —
Чтоб он, пока в снег не оделись горы
И чтоб нейти за мной сейчас же вслед,
Запасся хлебом; а не то в берлогу
Найдет к нему наваррец тайный след».
Так, к шествию одну поднявши ногу,
Мне Магомет сказал; потом скорей
Стал на ногу и вновь пошел в дорогу.
Другой, чей нос был срезан до бровей,
Проткнутый в горло и с одним лишь ухом,
Глядя на нас, стоял в толпе теней,
Необычайным изумленный слухом,
И, отворив багровую гортань,
Проговорил ко мне с прискорбным духом:
«О ты, что здесь не казнь приемлешь в дань,
Кого видал я, где живут латины,
Коль не обманут сходством я, — вспомянь
Ты и меня: я Петр из Медичины!
И если ты увидишь как-нибудь
Меж Маркабо и Верчелли равнины,
Сказать двум лучшим в Фано не забудь,
Мессеру Гвидо и Анджиолелло,
Что, если нас не может обмануть
Предвиденье, с судна столкнет их смело
И близ Каттолики утопит их
Предательски тиран... Столь злое дело,
Что меж Майорки с Кипром дел таких
Не зрел Нептун ни в племени жестоком
Аргивском, ни у хищников морских!
„Предатель сей, одним что смотрит оком,
Владелец стен, которых спутник мой
Ввек не желал бы видеть вновь с упреком, —
Их пригласит на договор с собой
И то свершит, что будет им напрасен
Труд заклинать Фокары ветер злой“.
А я ему: „Чтоб твой рассказ был ясен
И чтоб наверх слух о тебе проник,
Скажи, кому вид стен тех так ужасен?“
Тогда рукой он челюсти раздвиг
Товарищу, и, рот ему разжавши,
Вскричал: „Вот он; но нем его язык!
Вот он, изгнанник, в Цезаре прогнавший
Сомненья все, сказав: «Готовый план
Там портится, где медлит план создавший!»
О, как был страхом, мнилось, обуян
С отрезанным уж языком в гортани
Тот Курион, что был так в слове рьян!
И вот другой, кому отсекли длани,
Обрубки рук поднял и, кровью грудь
И все лицо себе багря в тумане,
Мне закричал: «И Моску не забудь! —
Сказав: „Всему почин есть, и, ускоря
Тем злой посев, я внес в тосканцев смуть“.
„И смерть в свой род!“ — сказал я, Моске вторя.
И скорбь на скорбь помножа, он грустней
Пошел, как тот, кто обезумел с горя.
Я ж все стоял, глаз не сводя с теней,
И видел то, о чем бы не решился
Без доказательств продолжать речей.
Когда б я совестью не заручился:
То спутник добрый; с ним страх гинет весь,
Кто правоты доспехом облачился.
Я, точно, видел, вижу и поднесь,
Как обезглавленный шел труп в том сборе,
Подобно всем, ходившим в яме здесь.
Он голову с отчаяньем во взоре
Рукой за кудри, как фонарь, носил;
Глядит она и говорит: „О горе!“
Он сам себя в свой светоч обратил,
В одном здесь два и в двух один нес муку;
А как! — лишь Тот то знает, Кто решил.
Став тотчас под мостом, высоко руку
Ко мне он поднял с головой своей,
Чтоб слов ее прислушался я к звуку:
„Смотри, вот казнь, и ужаснись пред ней!
Живой, ты видел мертвых в царстве этом;
Скажи ж, чья казнь ужаснее моей?
А чтоб о мне поведал ты пред светом,
Знай: я Бертран де Борн, я дух певца,
Кем Иоанн подвигнут злым советом.
В отце и сыне я смутил сердца;
Не столько жал нашел в Ахитофеле
Авессалом к восстанью на отца.
Я разлучил столь близких в общем деле
За то, о горе, мозг мой отделен
От своего начала в этом теле.
Свершен на мне возмездия закон!“
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.