Песнь XXIX
Круг восьмой: яма девятая (продолжение). Джери дель Белло. — Яма десятая: подделыватели всякого рода. — Алхимики. Гриффолино из Ареццо и Капоккьо.
Вид разных ран в несметном том соборе
Так опьянил мне очи, что хотел
Я постоять, чтоб выплакать все горе.
Но тут Вергилий: «Что ты обомлел?
Зачем твой взор так в яму приманили
Толпы теней с увечьем страшным тел?
При рвах других не так ты медлил! Или
Ты хочешь всех их счесть? Но не забудь,
Что двадцать две вкруг сей долины мили.
Луна под нами уж свершает путь,
И нам дано еще немного суток,
А надо нам на многое взглянуть».
«Когда б ты вник в причину, почему так
Я в ров глядел, — был мой ему ответ, —
Ты б верно дал мне несколько минуток».
В то время шел — и я за ним вослед —
Мой вождь, как мной ответ ему был сказан,
И я прибавил: «В том вертепе бед,
К дну коего мой взор был так привязан,
Мой родственник (и я то слышал въявь),
Оплакивал свой грех, что здесь наказан».
А вождь: «О нем не думай впредь; оставь
Его во рву: он здесь за злое дело
Казнен; а ты к иному мысль направь.
Он на тебя указывал и смело
Из-под моста грозился нам перстом,
И называл себя Джери дель Белло!
Ты так тогда уставил взор на том,
Кто управлял Готфором, что, смущенный,
И не видал, как скрылся он потом».
«О добрый вождь, насильем умерщвленный
Он не отмщен поныне, — начал я, —
Никем, не чужд кому тот срам свершенный.
Вот отчего, разгневан на меня,
Он и ушел, мне не сказав ни слова,
И тем сильней по нем печаль моя».
Так говоря, мы шли до рва другого.
Будь в нем светлей, я мог бы, взор вперя,
В нем рассмотреть все дно с моста крутого.
Когда ж я стал у стен монастыря
Последнего, в котором взор наш смелый
Мог видеть братью адского царя,
Мне слух пронзили разных воплей стрелы,
Заостренные жалостью с концов;
Зажавши уши, шел я в те пределы.
Какая б скорбь была, когда бы в ров
С июля по сентябрь без всей охраны
Свалить больных с сардинских берегов,
С Маремм и всех больниц Вальдекианы.
Так было здесь и смрад валил такой,
Какой дают гниющих членов раны.
Тут мы сошли на крайний брег крутой
Скалы той длинной, все сходя налево,
И я ясней увидел в яме той,
Как грозный бич божественного гнева,
Суд праведный-поддельщиков казнит,
Погрязших в мглу отчаянного зева.
Но думаю, чтоб был печальный вид
Людей, в Эгине язвою гнетомых,
Где до того был воздух ядовит,
Что твари все до малых насекомых
Попадали и, по словам певцов,
Весь древний род людей со всем скотом их
Был из яиц воссоздан муравьев —
Как было грустно видеть в мраке круга
На грудах груды страждущих духов.
Кто на груди, кто боком друг близ друга,
Кто на спине валялся там в пыли,
Кто полз ползком под бременем недуга.
Мы шаг за шагом с грустью молча шли,
Глядя на сонм страдальцев, не имевших
Настолько сил, чтоб хоть привстать с земли.
Вдруг вижу двух, спиной к спине сидевших,
Как два горшка у печного огня.
И струпьями с главы до ног пестревших.
Почистит конюх щеткою коня,
Чтоб весть его скорее к господину,
Бессонный так не чешется, стеня,
Как эти два скребли ногтями спину
И с бешенством сдирали струпья с ней,
Но не могли тем утолить кручину.
И струпья сыпались из-под ногтей,
Как чешуя из-под ножа со щуки
Иль с прочих рыб, чья чешуя крупней.
«О ты, — с одним вождь начал речь, — чьи руки
Со струпа струп ногтями прочь дерут
И как щипцы порою рвут от муки!
Скажи ты мне, попал ли в этот люд
Кто из латинцев? и пусть станет
Тебе когтей навек на этот труд».
«Ах! оба мы, чью кожу сыпь так ранит,
Латиняне, — тот с плачем произнес, —
Но кто ж ты сам, что нами столько занят?»
И вождь: «Я, дух, спускаюсь в царство слез,
Чтоб показать весь ад тому живому,
И с ним иду с утеса на утес».
Тут, перестав служить один другому,
Они дрожа в меня вперили взор,
И весть дошла до всех, подобно грому.
И добрый вождь, взглянув в меня в упор,
Сказал: «Спроси, что хочешь». И лишь это
Позволил мне, я начал разговор:
«Коль ваше имя не должно для света
Изгладиться из памяти людской,
Но да живет оно там многи лета.
Скажите, кто вы? Из страны какой?
Не бойтесь мне открыться, хоть вам члены
Покрыла сыпь столь гнусною корой».
«Я аретинец, Альбером из Сьены
Сожжен, — сказал один мне, — но тому
Виной не грех, ведущий в эти стены.
Раз, правда, в шутку я сказал ему:
„По воздуху летать я научился“, —
И стал просить, недальний по уму,
Чтоб с ним я там искусством поделился;
А как не стал Дедалом он — меня
Он сжечь велел тому, чьим сыном мнился.
„Но в крайний ров из десяти был я
Низвержен, как алхимик, вредный свету,
Тобой, Минос, правдивейший судья“.
„О, был ли в мире, — я сказал поэту, —
Народ пустей сиенцев! Даже им
И Франция уступит славу эту“.
Другой же прокаженный, вняв моим
Словам, прибавил: „Не включай к ним Стрикки,
Что жить умел доходом небольшим,
И Никколо́, кто первый ввел гвоздики
Обычай дорогой в веселый сад,
Где принялся легко посев тот дикий,
И шайки той, где отдал на разврат
Свой парк с садами Каччья дАшиано
И выказал свой разум Аббальят.
А чтоб ты знал, кто так с тобою рьяно
Клянет сиенцев, загляни в провал
И в образ мой вглядись сквозь мглу тумана.
Я тень Капоккьо; в дорогой металл
Алхимией мешал состав я низкий,
И вспомнишь ты (ведь я тебя признал),
Был обезьяной я, к природе близкой“.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.