Песнь XXX
Круг восьмой; яма десятая: поддельщики всякого рода (продолжение). — Мирра. Джьянни Скикки. — Мастер Адамо. — Синьор из Трои.
В тот век, когда прогневана Семелой
На племя Фив, Юнона столько раз
Его губила в злобе закоснелой,
Так разумом рехнулся Атамас,
Что, чад своих узрев в руках супруги,
Вскричал рабам, от бешенства ярясь:
«Протянем сеть, чтоб львицу в ней, о други,
Со львятами мне удалось поймать!»
И вдруг, поспешно вырвав у супруги
Того из чад, кого Леархом звать,
Он, закружа, разбил о грунт с размаха;
С другой же ношей утопилась мать.
И в день, когда Фортуны шар до праха
Низверг троян с их дерзостью слепой
И с царством царь погиб в годину страха,
Гекуба-мать в плену, в печали злой,
Вотще с врагом за Поликсену споря
И увидав, что Полидор младой
Лежит поверженный на бреге моря,
Завыла вдруг, как пес: так разум в ней
В несчастии расстроился от горя!
Но ни средь Фив, ни в Трое ум ничей
Не приходил в такую ярость гнева,
Чтоб зверя грызть, не только что людей,
С какой две тени мчались здесь налево,
Бледны и наги, грешников грызя,
Как две свиньи, что вырвались из хлева.
Одна из них, в Капоккио вонзя
В зашеек зубы, понеслась с страдальцем,
О камни дна живот ему разя.
«Вот Джьянни Скикки! — указавши пальцем,
Сказал, дрожа, мне аретин. — Как бес
Кусая всех, он рыщет здесь скитальцем».
«О! — я сказал, — чтоб и другой не лез
К тебе с зубами, молви благосклонно,
Кто он таков, пока он не исчез».
И он: «То древний дух неугомонный
Преступной Мирры, ставшей для отца
Наложницей вне прав любви законной.
Чтоб грех свершить, она черты лица
Все изменила, как и тот виновный
В подлоге дух, что там бежит с конца.
Часть табуна прияв ценой условной,
Донати роль взялся он разыграть,
Чтоб приложить печать к его духовной».
Лишь пронеслись две бешеных опять,
Я взор отвел от них и с той минуты
Стал на других злых грешников взирать.
Гляжу: один сидит, как лютня, вздутый,
Когда б ему отнять ту часть с боков,
Где два бедра у нас к пахам примкнуты.
Томясь водянкой, где застой соков
Так искажает член в страдальцах каждый,
Что меры нет меж лиц и животов,
Не мог он рта сомкнуть хотя б однажды,
Как чахнущий, чьи губы — вверх одна,
Другая вниз — распалися от жажды.
«О вы, кому не мука суждена
В сем страшном мире (почему, не знаю), —
Сказал он нам, — взгляните, вот она
Казнь мастера Адамо! Как я таю!
Живой имел я все, чего желал;
Ах, здесь воды лишь капельки желаю!
Ручьи, что в Арно катятся со скал
По зелени пригорков Казентина,
Где так прохладен каждый их канал,
Мерещутся мне вечно: вот причина,
Почто лицо, сильней недугов всех,
Так сушит мне тех ручейков картина!
Суд праведный, карающий мой грех,
Мне край, где я грешил, затем представил,
Чтоб я вздыхал без устали, как мех.
Вон там Ромена, город, где подбавил
Я медь одну в Крестителеву смесь,
За что в огне и тело там оставил.
Но если б Гвид, иль Александр был здесь,
Иль злой их брат, чтоб знать, как он наказан,
Я отдал бы источник Бранды весь.
Один уж здесь, коль верить я обязан
Речам тех двух безумных в их бреду,
Но что мне в том? Я по ногам тут связан!
Будь легок я хоть столько на ходу,
Что во сто лет прошел бы дюйм, не боле,
То и тогда б пустился в путь, в аду
Меж сих калек, искать его на воле,
Хоть миль кругом одиннадцать больших
И поперек в полмилю наше поле.
В семью такую я попал за них:
По просьбе их, я меди три карата
Вмешал в состав флоринов золотых».
И я: «Кто ж эти два твои собрата?
Как мокрая рука зимой, дымясь,
Чета лежит, в твой правый бок прижата».
И он: «Лежат с тех пор, не шевелясь,
Как суд меня сковал, к ним в яму бросив,
Навек сюда низвергнув в эту грязь.
„Вот лгунья та, кем обвинен Иосиф,
А вот и грек из Трои — лгун Синон;
Лежат в гнилой горячке, смрад разбросив“.
Тут гордый трек — был видно оскорблен
Столь темным именем! — в тугое брюхо
Его ударил кулаком, и звон,
Как барабан, оно издало глухо;
А мастрАдам, ожесточась от мук,
Хватил его рукой не легче в ухо,
Сказав: „Пускай лишил меня недуг
Движенья ног; но верь, на службу эту
Еще никто не заковал мне рук“.
„Не так проворен был ты, как со свету
Шел на костер, — сказал Синон в ответ, —
Зато быстрей чеканил ты монету“.
А тот ему: „Ты прав, в том слова нет;
Но так ли прав ты был, когда трояне
Тебя подать просили им совет?“
„Я лгал в словах, а ты солгал в чекане, —
Сказал Синон, — один лишь грех на мне,
С тобой же вряд сравнится бес в обмане“.
„Эй, вероломец, вспомни о коне!
Весь мир узнал обман твой пресловутый, —
Сказал брюхан, — казнись же тем вдвойне!“
Но грек: „А ты казнися жаждой лютой,
Пока язык твой треснет и живот,
Водою тухлой как гора раздутый.
Тогда монетчик: «Разорви ж ты рот
За злую речь! Я вздут водой и паром,
Я жаждою страдаю круглый год;
Ты ж вечно с болью головной и с жаром,
А чтоб зеркал Нарциссовых лизнуть,
Ведь и тебя просить не станут даром».
Мой слух готов к их ссоре был прильнуть,
Как вдруг поэт: «Смотри, еще немного —
И я с тобой поссорюсь как-нибудь».
И услыхав, как вождь сказал мне строго,
Я поспешил к нему с таким стыдом,
Что и досель мой ум смущен тревогой.
Как человек, томимый страшным сном,
Во сне желает, чтоб все сном осталось,
И то, что есть, чтоб не было потом,
Так, без речей, душа во мне терзалась,
Желая извиниться и, того
Не ведая, уж молча извинялась.
Но вождь: «Проступок больший твоего
И не таким стыдом, как твой, смывают;
Гони же грусть из сердца своего.
Но помни, всюду на тебя взирают
Глаза мои, когда придем туда,
Где спор подобный люди затевают:
Внимать ему не должно без стыда».
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.