Песнь XXXI
Колодезь гигантов. — Немврод, Эфиальт и Антей.
Язык, пронзивший сердце мне так больно,
Что стал багров цвет моего лица,
Мне и лекарство подал добровольно.
Так, я слыхал, Ахилл копьем отца
Сперва бывал началом бед при встрече,
Потом виной счастливого конца.
К долине слез мы повернули плечи
И край, ее обвивший, поперек
Мы перешли уже без всякой речи.
Ни день, ни ночь там были, так что мог
Проникнуть вглубь мой взор лишь недалеко.
Вдруг слышу я: так громко грянул рог,
Что заглушил бы гром грозы жестокой.
И я, навстречу звуку в той среде
В одну лишь точку все направил око.
Вослед за той злосчастной битвой, где
Великий Карл святых дружин лишился,
Не громче в рог грубил Роланд в беде.
Не долго в даль я взором устремлялся,
Как мне предстал высоких башен ряд,
И я: «Какой там город, вождь, поднялся?»
А он: «За то, что слишком в даль парят
Сквозь мглу глаза твои, воображенье,
Естественно, твой обмануло взгляд.
Пришед туда, поймешь, как отдаленье
Обманчиво для ваших чувств порой;
И так умножь в себе немного рвенье».
И, длань мою взяв ласково рукой,
Сказал: «Пока дойдем до той стремнины,
Чтоб уж не так был странен вид такой,
Узнай: не башни там, а исполины
Над кладезем возносят грозный стан,
Погружены по пояс в глубь пучины».
Как взор, когда начнет редеть туман,
Распознает предметы понемногу
Сквозь пар, которым воздух был заткан,
Так, в мгле густой прорвав себе дорогу
И взор вперяя в мрак густой, я вдруг
Прогнал мечту и в грудь вселил тревогу;
Как на горе, занявши полный круг,
В венце бойниц стоит Монтереджьоне,
Так высятся над кладезем вокруг,
Таясь до чресл в его глубоком лоне,
Гиганты, им же олимпийский бог
Еще грозит, когда гремит на троне.
Лик одного уж рассмотреть я мог,
Плеча, всю грудь, вдоль ребр висящи длани
И живота часть большую до ног.
Природа, род прервав таких созданий,
Была, по правде, милостива к нам,
Отняв столь лютых палачей у брани.
И если жизнь она дает слонам
Или китам, то всяк с рассудком ясным
Поймет ее премудрость: ибо там,
Где злая воля связана с ужасным
Избытком сил, где разум зол и дик,
Там никакой охраны нет несчастным.
Огромен, толст казался страшный лик,
Как в Риме шар с гробницы Адриана,
И соразмерно с ним был рост велик,
От скал, служивших запоном для стана,
Настолько поднимался вверх колосс,
Что тщетно б три фридландца-великана
Достичь пытались до его волос:
Он тридцать пальм имел с той точки тела,
Где пряжка держит мантии наброс.
«Mai amech zabi almi rafela» —
Крик подняла тут бешеная пасть,
Что сладостней псалмов вовек не пела.
Но вождь: «Глупец, твоя ничтожна власть!
Возьмись за рог и вылей непонятный
Порыв свой — гнев или другую страсть.
Сыщи ремень на шее, дух развратный!
Помешанный! На нем твой рог висит;
Вон как он свит вкруг груди необъятной!»
И мне потом: «Он сам себя винит;
Ведь то Нимрод! За грех его ужасный
Мир языком одним не говорит.
Оставь его; с ним рассуждать напрасно:
Как для него невнятна речь людей,
Так и его наречье всем неясно».
Большой обход мы сделали левей
И встретили, на выстрел самострела,
Другую тень, огромней и страшней.
Не знаю, кто сковал ее так смело;
Но спереди на шуйцу ей легла,
А на руку десную сзади тела
Стальная цепь, что с шеи книзу шла,
И ту часть тела, что встает из бездны,
Пятью вокруг обводами свила.
«Надменный сей, потрясший своды звездны,
Мечтал вступить с державным Зевсом в брань, —
Сказал поэт, — здесь суд ему возмездный!
То Эфиальт, с богов сбиравший дань,
Когда гиганты в страх ввели их спором;
Теперь вовек его недвижна длань».
И я: «Скажи, где Бриарей, в котором,
Такая мощь? Желал бы я, поэт,
Громадный рост его окинуть взором».
«Вблизи от нас Антей, — он мне в ответ, —
Он говорит и не закован в цепи;
Он спустит нас на дно всех в мире бед.
Но Бриарей там далее в вертепе:
Он столько ж дик и скован навсегда,
Но грозный вид его еще свирепей».
С столь страшным треском башню никогда
Не рушила землетрясенья сила,
С каким потрясся Эфиальт тогда.
О, никогда так смерть мне не грозила!
И если б я не зрел, что он в цепи,
Одна боязнь меня б уж умертвила.
Тут далее пошли мы по степи
Туда, где встал Антей из бездн в гордыне,
Без головы быв саженей пяти,
«О ты, который в роковой долине,
Где Сципион в наследство славу взял,
А Ганнибал дал тыл вослед дружине,
Так много львов себе в добычу брал!
О ты, о ком все мыслят и доселе,
Что если б к братьям в брани ты пристал,
То в ней сыны земли достигли б цели!
Не погнушайся нас спустить в тот край,
Где весь Коцит от стужи льды одели.
Идти к Тифею нас не принуждай!
Чего здесь ждут, то дать тебе он может;
Склонись же к нам и глаз не отвращай.
Твою он славу в мире том умножит:
Он жив и долгой жизни ждет себе,
Коль ранний срок ей Благость не положит».
Так вождь молил, и, вняв его мольбе,
Чтоб взять его, простер ладони, коих
Ужасный гнет узнал Алкид в борьбе.
И вождь, почувствовав, что пал на дно их,
Вскричал: «Ко мне, чтоб мной ты был обвит!» —
И нас, как связку, взял гигант обоих.
Какой имеет Каризенда вид,
Коль стать под склон сей башни в то мгновенье,
Когда по ней тень облака лежит,
Таким и мне, взиравшему, в склоненье
Предстал Антей: и в час тот в вечный мрак
Я б предпочел путь всякий для схожденья.
Но он на дно, где Люцифер, наш враг,
С Иудой стынет, нас спустил не трудно,
И, наклонен, сам не остался так,
Но, выпрямись, вдруг стал, как мачта судна.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.