Песнь XXXII
Круг девятый: изменники: — Отделение первое: Каина. — Графы да-Мангона. — Камичьон деПацци. — Отделение второе: Антенора. Бокка дельи Абати. — Буозода Дуэра. — Уголино.
Будь стих мой груб, будь рифмы хриплы, дики,
Приличные проклятой яме сей,
Всех прочих скал несущей гнет великий,
Из дум моих я б выжал сок полней;
Но где стихи, чтоб выразить ту яму,
И кто без страха вымолвит о ней.
Да будет же тот вечно предан сраму,
Кто б вздумал дно вселенной описать
Тем языком, что кличет папу, маму.
Но да послужат девы мне опять,
Помогшие певцу воздвигнуть Фивы,
Чтоб истину мог стих мой передать.
О чернь! О род пред всеми злочестивый!
И вспомнить страшно, где гнездишься ты;
Уж лучше, если б родились зверьми вы!
Лишь мы спустились в кладезь темноты
К ногам гиганта, но гораздо ниже,
И я еще взирал на высоты,
Вдруг подо мной раздался крик: «Гляди же
Вниз под ноги и не топчи пятой
Голов несчастных братьев в мерзлой жиже!»
И, обратясь, увидел пред собой
Я озеро, имевшее вид сходный
Скорей с стеклом от стужи, чем с водой.
В покров столь крепкий не кует свободной
Волны своей зимой ни в Австрии Дунай,
Ни Танаис в стране всегда холодной,
Как лед здесь плотен, так что упадай
Здесь с Пьетропаной Таверник в глубь ада,
Под ними в нем не треснет даже край.
И как для кваканья лягушек стадо
Торчит носами из воды, когда
Крестьянке часто снится жатвы страда,
Так до ланит, где зеркало стыда,
Стуча, как аисты, зубами в стуже
Здесь грешники торчали изо льда.
Все лицами поникли в мерзлой луже,
Рты их твердят, что всем им холодно,
Скорбь их сердец из глаз видна наружи.
Окинув ров очами, я в ногах
Увидел двух так стиснутых, что свились
Их волосы в колтун на головах.
«Скажите, вы, чьи груди так сцепились, —
Спросил я, — кто вы?» — И на мой вопрос,
Вдруг восклонясь, они в меня вперились.
Из глаз, когда-то влажных, капли слез
Тут вытекли у них до губ и, в льдины
Их превратив, сжал веки им мороз.
Не крепче шип сшивает две тесины!
Они же лбами грянулись сильней,
Чем два козла: так были злы с кручины!
И вот один, лишившийся ушей
От холода, лицом пониклый к льдине,
Сказал: «Что так глядишься в лед теней?
Иль хочешь знать, кто эти два? В долине,
Где с гор Бизенцио бежит, отец
Обоих, Альберт, с ними жил в гордыне.
То близнецы; пройди с конца в конец
Каину всю, не сыщешь по всем ссылкам,
Кто б стоил Так попасть в наш студенец.
Ни тот, чью грудь и тень во гневе пылком
Пронзил Артур, ниже Фоккачья сам,
Ни даже тот, который так затылком
Мешает вдаль глядеть моим глазам.
Предатель Сассоль: если ты тосканец,
То верно знаешь, чем он славен там.
Но чтоб скорей нам кончить, чужестранец,
Узнай: я — Пацци и Карлино жду,
Пред чьим грехом мой грех утратит глянец».
Потом я зрел тьму песьих лиц во льду,
И я дрожал и век дрожать я буду,
Лишь вечный лед на память приведу.
Пока мы шли к средине, где отвсюду
Все тяжкое льнет к центру своему,
И с трепетом глядел на льдов я груду,
Намеренно ль, иль случай вел к тому,
Не знаю; но меж лбов в ходу горячем
Ногой лицо ушиб я одному.
«За что так бьешь? — он закричал мне с плачем, —
Когда нейдешь ты месть усугубить
За МонтАперти, сжалься над лежачим».
И я: «О вождь, позволь мне здесь побыть,
Чтоб выведать, кто этот грешник новый;
Потом вели, как хочешь, мне спешить».
Учитель стал, и я направил слово
К тому, кто мне со злобой все грозил:
«Кто ты такой, что так бранишь сурово?»
«А кто ты сам? — мне грешник возразил, —
Ты так разишь нам в Антеноре лицы,
Что и живой не так бы поразил».
«Я жив, и, выйдя из льдяной темницы, —
Был мой ответ, — я и тебя включу,
Коль славы ждешь, к другим в свои страницы».
А он на то: «Противного хочу;
Не мучь меня, оставь пустую травлю!
Здесь в пропасти за лесть я не плачу».
«О, если так, я отвечать заставлю! —
Вскричал я, в выю уцепясь ногтьми, —
Иль волоска тебе я не оставлю!»
А он: «Пожалуй, все себе возьми;
Но не скажу, кто я, и не открою,
Хоть бей меня, хоть череп проломи».
Уж в волосы вцепился я рукою
И много косм уже с него сорвал,
А он все выл, поникнув головою.
Вдруг слышу крик: «Что, Бокка, заорал?
Иль челюстью стучать не надоело,
Что лаешь так? Кой черт к тебе пристал?»
А я: «Молчи ж, изменник закоснелый!
Тебе молчанье не могло помочь,
Всю о тебе скажу я правду смело».
«Болтай что хочешь; убирайся прочь!
Но и о том, чей так язык здесь скачет,
Не умолчи, покинув адску ночь.
О золоте французов здесь он плачет:
Дуэра там, так можешь всем сказать,
Где всюду лед, в прохладном месте — значит.
А коль попросят и других назвать,
То Беккерия вот вблизи, чье горло
В Флоренции решили перервать.
Там, думаю, Джианни льдом затерло;
А дальше Ган и Трибальделов дух,
Фаэнцу сдавший, ночь лишь сон простерла»
Мы прочь пошли. Вдруг в яме вижу двух,
Замерзших так, что голова скрывает
Всю голову другую, как треух.
И как голодный жадно хлеб съедает,
Так верхний зубы в нижнего вонзал
У выи — там, где в череп мозг вступает.
Не яростней Тидей виски терзал
У Меналиппа, разъярен раздором,
Чем он до мозга череп прогрызал.
«О ты, являющий столь зверским взором
Всю ненависть к тому, кого грызешь,
Скажи, за что? — спросил я, — с уговором,
Что если ты по праву воздаешь,
То я, узнав, кто вы, в чем грех злодея,
Насчет тебя рассею в мире ложь,
Коль не отсохнет мой язык, немея».
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.