Песнь XXXIII
Круг девятый: изменники (продолжение). Отделение второе: Антенора. — Уголино. — Отделение третье: Птолемея. — Монах Альбериго. — Бранка дОриа.
Уста поднял от мерзостного брашна
Сей грешник, кровь отерши с них о прядь
Волос того, чье темя грыз так страшно,
И начал так: «Ты хочешь, чтоб опять
Я вскрыл ту скорбь, что давит грудь как бремя,
Лишь вспомню то, что должен передать.
Но если речь моя должна быть семя,
Чтоб плод его злодею в срам возник,
И речь, и плач услышишь в то же время.
Не знаю, кто ты, как сюда проник;
Но убежден, что слышу гражданина
Флоренции: так звучен твой язык.
Ты должен знать, что граф я Уголино,
А он — архиепископ злой Руджьер,
И почему сосед мой, вот причина.
Не говорю, как в силу подлых мер
Доверчиво я вдался в обольщенье
И как сгубил меня он, лицемер.
Но, выслушав, рассей свое сомненье
О том, как страшно я покончил дни,
Потом суди, то было ль оскорбленье.
Печальное отверстье западни
(По мне, ей имя Башня Глада стало;
Погибли в муках в ней не мы одни!)
Не раз луны рожденье мне являло
Сквозь щель свою, как вдруг зловещий сон
С грядущего сорвал мне покрывало.
Приснилось мне: как вождь охоты, он
Гнал волка и волчат к горе, которой
Пизанцам вид на Лукку загражден.
Со стаей псиц, голодной, чуткой, скорой,
Гваланд, Сисмонди и Ланфрак неслись
Перед ловцом, служа ему опорой.
По малой гонке, мне потом приснись:
Отец с детьми попал усталый в сети,
И псы клыками в ребра им впились.
Проснулся я и слышу на рассвете:
Здесь бывшие со мной в плену одном,
Во сне рыдая, просят хлеба дети.
Жесток же ты, когда уж мысль о том,
Что мне грозило, в скорбь тебя не вводит!
Не плачешь здесь: ты плакал ли о ком?
Проснулись мы, и вот уж час приходит,
Когда обычно нам носили хлеб;
Но каждого в смущенье сон приводит.
Вдруг слышу, снизу запирают склеп
Ужасной башни! Я взглянул с тоскою
В лицо детей, безмолвен и свиреп.
Но плакал я, окаменев душою;
Но плачут те, и Ансельмучьо мой:
„Что смотришь так, родитель? Что с тобою?“
Я слез не лил, молчал я, как немой,
Весь день, всю ночь, доколе свет денницы
Не проблеснул на тверди голубой.
Чуть слабый луч прокрался в мрак темницы,
Свое лицо, ужасное от мук,
Я вмиг узнал, взглянувши им на лицы.
И стал кусать я с горя пальцы рук;
Они ж, мечтав, что голода терзанье
Меня томит, сказали, вставши вдруг:
„Отец, насыться нами! Тем страданье
Нам утолишь. Одев детей своих
В плоть бедную, сними с них одеянье“.
Я горе скрыл, чтоб уж не мучить их.
Два дня молчали мы в темнице мертвой.
Что ж не разверзлась мать-земля в тот миг?
Но только день лишь наступил четвертый,
Вдруг Гаддо пал к ногам моим, стеня:
„Да помоги ж, отец мой!“ И, простертый,
Тут умер он. И, как ты зришь меня,
Так видел я: все друг за другом вскоре,
От пятого и до шестого дня,
Попадали. Ослепнув, на просторе
Бродил я три дня, мертвых звал детей...
Потом... но голод был сильней, чем горе!»
Сказав, схватил с сверканием очей
Несчастный череп острыми зубами,
Что, как у пса, окрепли для костей.
О Пиза, срам пред всеми племенами
Прекрасных стран, где сладко si звучит!
Коль с местью спит сосед твой, пусть же сами
Горгона и Капрайя свой гранит
Так сдвинут с мест, чтоб в Арно вход заставить,
Пока волной весь город будет смыт.
Пусть Уголин себя мог обесславить,
Изменой замки сдав врагам твоим,
За что ж на казнь с ним и детей оставить?
Век новых Фив! Уж по летам своим
Невинны были Угуччьон с Бригатой
И двое тех, что названы уж им.
Мы дальше шли туда, где, словно в латы,
Весь целиком закован в толстый лед,
Не ниц лицом, но навзничь, род проклятый.
Ему сам плач уж плакать не дает,
И скорбь, найдя, что нет пути из глазу,
Стремится внутрь, чтоб мук удвоить гнет;
Так что слеза, чуть выступит, как сразу
Твердеет в лед и наполняет всю
Ложбину глаз, как бы щитом из страза.
И хоть уж я от стужи в сем краю
В лице моем, как будто бы в мозоли,
Утратил всю чувствительность мою,
Все ж некий ветр я чуял поневоле,
Сказав: «О вождь, кто ветр вздымает к нам?
Не все ль пары застыли в этом поле?»
А он в ответ: «Сейчас ты будешь там,
Где взор тебе ответит, кто, зловредней
Всех вражьих сил, здесь поднял ветр по льдам».
И нам кричал в льдяной коре соседней
Печальный дух: «О души, так во зло
Погрязшие, что дан вам пункт последний!
Снимите мне льдяное с глаз стекло,
Чтоб мог излить из сердца я кручину,
Пока очей вновь льдом не облекло».
И я: «Коль хочешь, чтоб я сбросил льдину,
Скажи, кто ты? И пусть сойду в сей миг
К льдяному дну, коль уз с тебя не скину».
И он тогда: «Монах я Альбериг!
В глухом саду я прозябал в злом теле;
Здесь финики приемлю вместо фиг».
«О! — я вскричал, — ты умер в самом деле?»
А он в ответ: «Я продолжаю ль жить
Там на земле, мне нет вестей доселе.
Та выгода здесь в Птоломее быть,
Что часто шлет к ней душу рок суровый,
Хоть не прервет Атропос дней ей нить.
Но чтоб охотней сбросил ты оковы
Остекленевших слез с моих ланит,
Узнай: едва душа составит ковы,
Как сделал я, уж в тело к ней спешит
Вселиться бес и телом обладает,
Пока оно срок жизни совершит.
Душа меж тем в сей кладезь упадает,
И, может быть, жив телом и поднесь
Тот дух, что здесь за мною холодает.
Его ты знал, коль ты недавно здесь:
То Бранка дОрья; он в стране проклятья,
Уж много лет, как льдом он скован весь».
А я ему: «Могу ли доверять я?
Ведь дОриа еще не умирал:
Он ест, и пьет, и спит, и носит платья».
«К Злым лапам в ров, — монах мне отвечал, —
Где липкая смола вздымает пену,
Еще Микеле Цанко не бывал,
Как в тело Бранки бес вступил на смену
И в сродника его с того же дня,
Как учинили сообща измену.
Но протяни же руку до меня,
Открой мне взор». Но я его оставил,
Быть с ним нечестным в честь себе вменя.
О генуезцы, род без всяких правил,
Род, полный лжи, предательский и злой!
Когда б Господь наш мир от вас избавил!
С подлейшею романскою душой
Я зрел из вас такого, что за дело
Как дух, в Коците стонет под волной,
Хоть, кажется, живет вверху, как тело.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.