Песнь XXVI
Седьмой круг: сладострастные и содомиты. — Примеры сладострастия. — Гвидо Гвиничелли. — Арнольдо Даньелло.
Пока мы шли так друг за другом краем,
Мой добрый вождь мне повторял не раз:
«Смотри, не будь мной тщетно предваряем».
Мой правый бок палило солнце в час,
Когда весь запад залит ярким светом,
Из голубого белым стал для глаз.
И падала на пламень темным цветом
Тень от меня — на диво там всему
Собранью душ, ходивших в пекле этом.
И признак сей был поводом к тому,
Что обо мне там все заговорило:
«Не призрак тот, кто так бросает тьму!»
И многие, насколько можно было,
К нам подошли с условьем лишь одним —
Не стать туда, где пламя не палило.
«О, ты, что сзади двух, по долгу к ним,
А не по лени, пролагаешь тропу,
Ответствуй мне, мы жаждем и горим!
Не только мне, но и всему здесь скопу
Ответ твой жажду утолит полней,
Чем свежий ключ в пустынях Эфиопу.
Скажи: что значит, что ты свет лучей
Загородил собой, как бы ни разу
Еще не зрел злой смерти ты сетей?»
Так мне сказал один из них, и сразу
Я б все открыл, не увлеки меня
В то время то, что тут явилось глазу.
Шел посреди пылавшего огня
Навстречу к этим сонм, подъемля пени,
И я стоял, к идущим взор склоня.
И видел я, как с двух сторон все тени
Сошлись и как лобзались их семьи
И разошлись от кратких наслаждений.
Так рыльцем к рыльцу, встретясь, муравьи
В ватаге черной сходятся средь луга,
Как бы справляясь про дела свои.
И, расходясь из братского их круга,
Пред тем, как в путь пошел пришедший сонм,
Перекричать все силились друг друга
Пришедшие: «Гоморра и Содом!»
А эти: «В телку входит Пазифая,
Чтоб насладиться похотью с быком!»
Как журавли летят: одна их стая
К пескам, другая — в край Рифейских гор.
То холода, то солнца избегая,
Так приходил и уходил здесь хор,
Подъемля с плачем те же восклицанья
И ту же песнь, что пели до сих пор.
И подошли ко мне из их собранья
Те, коими вопрос мне первый дан,
И полон был их образ ожиданья.
Я, видевший уж дважды скорбь их ран:
«О, души, — начал, — вам же обеспечен
Когда-нибудь вход в царство мирных стран,
Не бросил я, незрел иль долговечен,
Там членов тела, но несу с собой
И кровь, и плоть, судьбой моей отмечен.
Иду ж я вверх, да прозрит взор слепой!
Жена есть там: ее благоволеньем
Вношу в ваш мир я смертный груз плотской.
Но да свершится быстрым исполненьем
Цель ваших дум — в том крае обитать,
Где мир любви, где круг быстрей вращеньем!
Имен своих, чтоб мог я их вписать,
Не скройте мне, и почему уходит,
Поведайте, тот сонм за вами вспять?»
С каким тупым смущеньем взором бродит
Тот житель гор, который, груб и дик,
Весь онемев, впервые в город входит,
Таким у всех теней смутился лик,
Когда ж замолк в них ужас изумленья
(С высоких душ оно спадает вмиг).
«Блажен, о ты, кто, к нам вступив в владенья, —
Вновь начал тот, что первый говорил, —
Чтоб лучше жить, здесь копишь наблюденья!
Народ, нейдущий с нами, согрешил
На том, за что в триумфе Цезарь хором
Насмешников Царицей назван был.
Он прочь пошел, крича Содом с Гоморром,
Как слышал ты, и тем себя винит
И множит жар огня своим позором.
Был собственный наш грех — гермафродит!
Законов человеческих чуждаясь,
По-скотски жили мы, забывши стыд.
Зато народ сей, с нами расставаясь,
В бесчестье нам, кричит Нам имя той,
Что осквернилась, под скотом скрываясь.
Так вот кто мы! Вот в чем наш грех плотской!
Коль хочешь все узнать не мимолетно,
Нет времени для повести такой.
Что до меня — откроюсь я охотно:
Я Гвиничелли, очищаюсь здесь,
Заране там покаявшись несчетно».
Отдался чувству сыновей я весь,
Узревших мать в тот час, как приключилась
Ликурга скорбь (сравнюсь ли с ними днесь?),
Когда того мне имя вдруг открылось,
Отец кто мне, и тем, кто лучше нас,
В ком петь любовь искусство возродилось.
Глухой, безмолвный, в думу погрузясь,
Я долго шел, в него глаза вперивши,
Но подойти не смел, огня страшась.
Взор наконец виденьем усладивши,
Я отдался к его услугам весь,
Приветствием его к себе склонивши.
И он: «Все то, что ныне слышу здесь,
Кладет в меня столь сильный след, что Лета
Не смоет, все смывавшая поднесь.
Но коль не ложь — речь твоего привета,
Скажи мне: что причиной, что в твоих
Словах и взорах дышит страсть к нам эта?»
И я: «Звук сладких наших слов живых!
Покуда длится говор человечий,
Нам не забыть чернил, писавших их!»
И он: «Тот дух, что ждет с тобою встречи, —
И указал мне, — лучше на земле
Ковал язык свой, мать родной нам речи.
Как в прозе фабул, так в стихах любви
Он выше всех, и свет пусть крик подъемлет
Лиможцу в честь — ты крику не внемли!
Под шум молвы суд правды в свете дремлет,
И, ложное составив мненье, он
Ни разуму, ни вкусу уж не внемлет.
Так некогда прославился Гвиттон,
Из рода в род хвалим молвой беспечной,
Пока над ним суд не был изречен.
Но если так взнесен ты бесконечно,
Что путь открыт в обитель, в те места,
Где сам Христос — аббат над братьей вечной,
То „Отче наш“ прочти ты у Христа!
Насколько здесь, где кончилась ошибка
Греха, для нас нужна молитва та».
Чтоб место дать той тени, что так шибко
Стремилась к нам, он туг исчез в огне,
Как в лоне вод ко дну уходит рыбка.
Я, подошед к указанному мне,
Сказал, что я в моем душевном мире
Почет ему готовлю в тишине.
И сладостно запел он, как на лире:
«Tan mabellis vostro cortes deman,
Quieu no-m puesc, ni-m vueil a vos cobrire:
„Je sui Arnaut, que plor et vai cantan;
Coasiros vei la passada folor,
E vei jauzen la ioi quesper, deuan.
«Ara vos prec per aquella valor.
Quo vos guida al som de lescalina
Sovenha vos a temps de ma dolor».
Тут поглотила тень огня пучина.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.