Песнь XXVII
Седьмой круг. — Сладострастные. — Ангел Чистоты. — Переход через пламя. — Подъем в земной рай. — Последние слова Вергилия.
Как в час, когда луч первый солнце мещет
Туда, где кровь Творца его лилась
(Меж тем как знак Весов над Эбро блещет,
Над Гангом же горит девятый час),
Так солнце здесь стояло, день кончая,
Когда Господень Ангел встретил нас.
Вне пламени, он, возвышаясь с края,
Пропел: «Beati mundo corde» нам,
Как не звучит на свете песнь живая.
Потом: «Проникнуть можно к тем местам
Не иначе, как сквозь огонь: войди же,
О, род святой, чтоб внять поющим там!»
Так он сказал, лишь подошли мы ближе;
И, слыша то, я обмер, как злодей,
Кого спускают в ров все ниже, ниже.
И вспомнил я, глядя на пламень сей,
Всем телом вытянут, простерши руки,
Казнь виданных мной на костре людей.
И подошли вожди ко мне, и звуки
Я слышал слов Вергилия: «Мой сын,
Здесь смерти нет, но могут быть лишь муки!
О! Вспомни, вспомни... Если я один
Тебя сберег, подъятый Герионом,
То здесь, близ Бога, кину ль без причин?
И верь ты мне, что, если б, скрытый лоном
Сего огня, в нем пробыл сто веков,
И волоска ты б не утратил в оном.
И чтоб за ложь не счел моих ты слов,
Приблизься сам и, взяв конец одежды,
Вложи в огонь смелей: он не суров.
Так брось же, брось боязнь и, полн надежды,
Вернись ко мне и — смело в огнь за мной».
Но я стоял упорнее невежды.
И, видя, что я твердой стал скалой,
Слегка смутясь, сказал он: «От царицы
Ты отделен, мой сын, лишь сей стеной!»
Как, слыша имя Фисбе, вдруг зеницы
Открыл Пирам в миг смерти и взглянул,
И алым стал цвет ягод шелковицы,
Так дух во мне вождь мудрый пошатнул
Тем именем, что каждый раз так звонко
Звучит душе, будя в ней страсти гул.
И, покачав челом, с усмешкой тонкой:
«Что ж, остаемся здесь?» — спросил, меня
Дразня, как манят яблоком ребенка.
Тут предо мной вошел он в пыл огня,
И Стация, что шел меж нас вначале,
Просил идти вослед мне, тыл храня.
Вхожу. Но, ах! В клокочущем металле
Или стекле прохладней было б мне,
Чем в пекле том, пылавшем в страшном шквале.
Чтоб ободрить мне сердце в том огне,
Он говорил о Беатриче с жаром:
«Уж взор ее мне виден в вышине!»
И чей-то глас, нам певший за пожаром,
Нас вел в пути, и, внемля песне сей,
Туда, где всход, мы шли в огне том яром.
«Venite benedicti patris mei», —
Звучало нам во свете столь блестящем,
Что я, смущен, не смел возвесть очей.
«Уж сходит ночь за солнцем заходящим, —
Он продолжал: „Вперед! Ускорьте шаг,
Пока нет мглы на западе горящем“.
Так прямо путь вел вверх нас чрез овраг,
Что пред собой последний отблеск света
Я рассекал, бросая тени мрак.
Ступени три прошли мы, как и эта
Исчезла тень; о погруженном в сон
Светиле дня узнали два поэта.
И прежде, чем безмерный небосклон
Угас совсем, повсюду мрак умножа,
И развернулся всюду ночи фон,
Уж всяк из нас избрал ступень для ложа —
Вверх возбранял всходить закон горы,
Не волю в нас, а силы уничтожа.
Как козочки и резвы, и бодры,
Пока не сыты, лазят на утесах,
И, утолив свой голод, в час жары,
Лежат в тени на каменных откосах,
Пастух же там, как истинный отец,
Их сторожит, склонясь на длинный посох,
И как овчар, открытых гор жилец,
Всю напролет проводит ночь у стада,
Чтоб хищный зверь не растащил овец,
Так мы втроем там были, где прохлада:
Я — как овца, певцы — как стражи гор.
Вокруг же нас отвсюду скал громада.
Был мал над нами неба кругозор;
Но я и в малом небе зрел светила
Крупней и ярче, чем до этих пор.
Пока я созерцал их, охватила
Меня дрема́ — дрема́, что нам порой
Вещает то, что будущность нам скрыла.
В час, думаю, когда уж над горой
С восточных стран сверкает Цитерея,
Горящая огнем любви живой,
Приснилась мне, прекрасна, как лилея,
На луг пришедшая цветки срывать
Младая дева, певшая, как фея.
„Кто хочет знать, кто я, тот должен знать:
Я — Лия, та, чьи руки не ленятся
Прелестные венки мои сплетать,
Чтоб ими в зеркале мне любоваться;
Сестра ж моя, Рахиль, от своего
Зерцала ввек не может оторваться.
Очей своих ей блеск милей всего;
Я ж украшаюсь рук трудами в неге;
Мне — в действии, ей — в зренье торжество“.
Уж в небе первые зари набеги,
Блеск коих пилигриму тем милей,
Чем ближе к родине его ночлеги.
Отвсюду гнали ночи мглу, а с ней —
И сладкий сон, и я, открывши очи,
Восставшими уж славных зрел вождей.
„Тот сладкий плод, к нему ж изо всей мочи
По всем ветвям стремится род людской,
Твой голод утолит еще до ночи“. —
Так мне сказал Вергилий; о! какой
Подарок в мире с словом тем Вергилья
Сравнился бы отрадой неземной!
И так во мне удвоились усилья
Стремиться вверх, что с каждым шагом ввысь
Во мне росли, казалось, воли крылья.
По лестнице мы вихрем пронеслись,
И лишь пришли к ступени той конечной,
Как уж в меня глаза его впились,
И он сказал: „Огнь временный и вечный
Ты зрел, мой сын, и вот! пришел туда,
Где разум мой бессилен быстротечный.
Мой ум с искусством ввел тебя сюда:
Руководись теперь уж сам собою,
Не крут, не узок путь, нет в нем труда.
Смотри, как солнце блещет пред тобою.
Смотри, как травки, кустики, цветы
Рождает здесь земля сама собою!
Пока придут те очи красоты.
Что мне в слезах явились в злой юдоли,
Здесь можешь сесть, ходить здесь можешь ты.
Не жди речей моих советов боле —
Творить свободно, здраво, прямо выбор дан
Тебе, своей покорствуя лишь воле,
И мной венцом и митрой ты венчан“.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.