Песнь IV
Беатриче отгадывает и разрешает сомнения в душе Данте. — Новый вопрос его касательно нарушения и восстановления обетов.
Как меж двух блюд поставленный — покуда
Они равно влекут его, — скорей
От голода умрет, чем вкусит блюда;
Как агнец бы застыл среди полей
Меж двух волков, к обоим ужас чуя;
Как пес бы меж двух серн стоял смирней,
Так я молчал; себя в том не виню я —
Сомненьями двумя смущен, к сему
Быв вынужден, но также не хвалю я.
Да, я молчал, хотя все то, к чему
Стремился я, в моем читалось взоре
Ясней, чем речь могла б помочь тому.
Как Даниил, в Навуходоносоре
Смиривший гнев, когда он стал угрюм,
Так в мысль мою проникла Донна вскоре
И начала: «Я вижу, как твой ум
Влекут две мысли разных, не позволя
Тебе в словах излить всю тяжесть дум.
„Когда во мне, ты мнишь, благая воля
Жива, то как за то, что принужден
Другими я, заслуг мне меньше доля?“
Но сверх того в сомненье ты введен
Тем мнением, что души за могилой
Вернутся к звездам, как учил Платон.
Вот эти-то вопросы с равной силой
Гнетут твой ум; начнем же разбирать
Мы тот, в ком желчи более постылой.
Ни ангелов ближайших к Богу рать,
Ни Моисей, Давид, ни Иоанны
(Возьми любого), ниже Дева-мать —
Их всех места не более избранны
На небе, чем тех душ, что здесь вокруг,
И ни длинней, ни кратче век, им данный;
Но все творят прекрасным первый круг
И разнствуют лишь тем, что в разной мере
Нисходит к ним в сей жизни Вечный Дух.
И здесь они не потому, что сфере
Лишь сродны сей, но в знаменье тому,
Что в небо меньше вознеслись по вере.
Такая речь понятнее уму
Людей: лишь то, что в чувства ваши вни́дет,
Вверяете вы смыслу своему.
Вот почему Писание — да сни́дет
К понятьям вашим, ноги и персты
Дает Творцу, хоть смысл иной в том видит.
Дает и церковь смертные черты
Вам, Гавриил, и Михаил, и третий —
Ты, кем Товит спасен от слепоты.
Что ж о душах сказал Тимей — в предмете
Несходно с тем, что видишь здесь везде,
Затем что сам он верил в мысли эти.
Дух, он сказал, опять к своей звезде
Воротится, быв от нее отвеян
В тот миг, как принял вид свой на земле.
Но, может быть, тут смысл, не тот посеян,
В какой его ткань речи облекла,
И он тогда не должен быть осмеян.
Коль смысл здесь тот, что слава и хула
Влияний звезд вернутся к ним обратно,
То бьет как будто в цель его стрела.
Но это миру было непонятно,
И весь почти он почитать богов
В Юпитерах и Марсах стал превратно.
Второго смысл сомненья не таков:
В нем яд слабей; здесь ложное сужденье
Увлечь тебя не может в стан врагов.
Что чтим мы правдой — в этом заблужденье
Видать, — так смертным сродно, что скорей
Знак веры здесь, чем ереси прельщенье.
Но как доступна разуму людей
Здесь истина, то я — как твой желает
Рассудок, — смысл открою тайны сей.
Коль гнет лишь там есть, где не помогает
Гнетомый угнетателю, то сим
Хор этих душ себя не оправдает.
Кто сам не сдастся, тот непобедим;
Он все пойдет вперед своей дорогой:
Так вверх порыв огня неудержим.
Где ж воля гнется — мало ли, иль много, —
Там по пятам и сила. Так душой
Могли б и те вернуться в лоно Бога.
Будь воля в них столь твердою, с какой
Лаврентий на решетку лег иль предок
Твой Муций рад был жертвовать рукой
Своей, она б могла их напоследок,
Как гнет исчез, вернуть на прежний путь;
Но воли дух столь твердый слишком редок.
Так силой слов, коль ты постиг их суть
Как следует, разбито то сомненье,
Что уж не раз тебе томило грудь.
Но вот встает другое затрудненье
В глазах твоих, и здесь, ты сам собой
Не вышел бы, не пав в изнеможенье.
Я истину внушала в разум твой,
Сказав, что ложь чужда для духов света,
Зане они ввек с Истиной святой.
Но, по словам Пиккарды, во все лета
Констанце дорог был покров главы;
Откуда ж в нас противоречие это?
Как часто, брат, случается, что вы,
В часы, как выгод вам грозит потеря,
Бываете в поступках неправы!
Так Алкмеон, мольбам отца поверя,
Решился мать родную умертвить,
Из жалости безжалостней став зверя.
На это я хочу твой ум вперить:
Здесь воля с силой так слилась греховно,
Что тут греха нельзя уж извинить.
Не склонен к злу дух воли безусловной,
Склоняется тогда он лишь, коль мнит
Поправить вред уступкой полюбовной.
Итак, Пиккарда выше говорит
О безусловной, я ж — об этой воле,
И это нас обеих примирит».
Святой поток, исшедший при престоле
Всей Истины, лил волны так, что вновь
Внес мир в мой дух, взволнованный дотоле.
«О дивная! О чистая любовь
Любви первичной, — рек я, — слов потока
Твоих струей ты дух живишь мне вновь;
Но чувствую не так еще глубоко,
Чтоб мог за дар твой принести свой дар,
Да наградит же Он тебя широко.
Наш ум, я вижу, утолит свой жар,
Лишь просветясь той истиной от Бога,
Вне коей все — так призрачно, как пар.
Ее ж достигнув, в ней, как зверь средь лога,
Почиет; может он стать близок к ней,
А если нет — к чему вся дум тревога?
Сомнения, как отпрыск близ корней,
Вкруг истины растут, а вверх направлен,
С собой нас мчит природы клич быстрей.
Сим вызванный, от робости избавлен,
Прошу смиренно, Донна, дать ответ
На мой вопрос, которым ум подавлен:
Я знать хочу, возможно ль или нет
Другим, не легким на весах, деяньем
Вознаградить нарушенный обет?»
Тут на меня с таким любви сверканьем
Божественный она вперила взгляд,
Что, взор склоня, весь ослеплен сияньем,
Почти без чувств я лик отвел назад.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.