Песнь V
Святость обета и возможность его изменения. — Подъем на небо Меркурия. — Юстиниан.
«О! Если здесь я пламенней пылаю,
Чем на земле, и страстью так горю,
Что силу глаз твоих я побеждаю,
То не дивись и ведай: глубже зрю
Я Благо то, к Нему же быстротечно,
Чем выше мчусь, свободней тем парю.
И вижу я, как блещет бесконечно
В уме Твоем, как отблеск, вечный свет,
Его ж, узрев, уж не разлюбишь вечно.
И чем бы вы ни увлекались вслед
В любви своей, а всем того сиянья
Лежит для вас непостижимый след.
Ты хочешь знать: чрез новые деянья
Возможно ли, чтоб снова ожила
Заслуга несдержавших обещанья?»
Так эту песнь Мадонна начала,
И речь ее, как речь, что нераздельной
Течет струей, так дале потекла:
Главнейший дар, что дал вам в беспредельной
Щедроте Бог, угоднейший Ему,
Как дар с Его любовью сопредельный, —
Есть дар свободной воли; потому
И был он дан разумным всем твореньям,
И только им, и боле никому.
Отсель пойми, как высоко значеньем
Стоит обет (коль он таков, что Бог
Приемлет то, что ты даешь с смиреньем).
Чтоб в договор с Творцом войти ты мог,
Ты клад, которого сам знаешь цену,
Несешь Ему как жертву, как залог.
Что ж можешь дать ты жертве той взамену?
Тем возмещать, что отдано, — не то ль,
Что краденым творить благую мену?
Речей моих теперь вкусил ты соль;
Но чтоб понять все, что вещает (точно
Вразрез со мной) вам церковь здесь, — изволь
Не покидать стола, покуда прочно
Усвоится тяжелая та снедь,
Что принята тобою в час урочный.
Прими ж в свой ум, чтоб в нем запечатлеть
То, что скажу: зане не в том ученье,
Чтоб лишь внимать, но в том, чтоб разуметь.
Слагается то жертвоприношенье
Из двух условий: первое есть то,
В чем дан обет, второе — соглашенье.
Последнее с вас может быть снято
Лишь исполненьем, и его касалось
Все то, что мною выше развито.
Затем-то в долг евреям и вменялось
Свершить обет; но (как гласит Завет)
Менять предмет обета допускалось.
Другое ж — то, в чем состоит обет —
Не таково, чтоб в грех чрез то вошел ты,
Коль изменишь в обете свой предмет.
Но не меняй, хотя бы сам нашел ты
Себе удобней, ношу плеч, пока
Не отопрет и белый ключ, и желтый.
И верь, не будет мена та легка,
Коль не включится, как в шести четыре,
В обете новом тот, что дан сперва.
Итак, когда твои легки так гири,
Что даже чаш в весах им не склонить,
Ничем обета не заменишь в мире.
Оставьте ж, люди, клятвами шутить;
Храните верность и не будьте слепы,
Как Иеффай, дерзнувший дочь убить.
Он, объявя: я дал обет нелепый,
Правее б был, чем долг сверша такой,
Как был неправ и греков вождь свирепый,
Лик Ифигении смутив тоской
И в слезы всех повергнув, — глупых, умных, —
Кто б ни узнал о страшной жертве той.
Так бойтесь, христиане, клятв безумных;
Хотите ль вы водой греха смыть цвет?
Иль быть, как пух, игрушкой ветров шумных?
Был Ветхий вам и Новый дан Завет;
Вас пастырь церкви всех пасет в покое:
Сего довольно, чтоб спастись от бед.
Коль злых страстей кричит вам глас иное —
Имейте смысл людей, а не овцы,
Чтоб жид средь вас не осмеял вас вдвое.
Не подражайте агнцам, что сосцы
Их матери забыли и, резвяся,
Вдали от ней играют, как глупцы“.
Так речь ко мне, как здесь пишу, лилася
Из уст ее, и, вся в восторге, в миг
Мадонна в мир, где жизнь полней, взвилася.
Молчанье уст и светлый Донны лик
Вселили мир в алкающий мой разум,
Где новый ряд вопросов уж возник.
И как стрела доходит к цели разом,
Пока еще трепещет тетива,
Так мы слились с вторым небес алмазом.
И просиял так лик ее, едва
Мы вознеслись, что блеск планеты зыбкой
Стал лучезарней, чем он был сперва.
Коль и звезда менялась так улыбкой,
То что же я, которого чело
Изменчиво уж по природе гибкой?
И как в садке прозрачном, как стекло,
К попавшим крошкам, их считая пищей,
Подходит рыб несметное число,
Так тысячи сияний в том жилище
К нам подошли; был в каждом слышен глас;
„Вот тот, кто жар любви зажег в нас чище!“
И в каждом блеске, достигавшем нас,
Я душу зрел, и в ней восторг являло
Блистанье молний, ослеплявших глаз.
Представь, читатель, если б слов начало
Я здесь прервал, какое бы твоим
Здесь любознаньем горе обуяло!
Отсель пойми, желанием каким
Я весь пылал услышать тех глаголы,
Что здесь очам представились моим.
„О благодатный, ты, кому престолы
Триумфа вечного дал видеть Тот,
Кто не решил еще твой бой тяжелый!
Свет, им же блещет весь небесный свод,
Горит и в нас, и потому откроем,
Коль хочешь знать, кто мы и весь наш род“. —
Так мне вещал один пред Божьим строем.
И Беатриче: „Говори смелей,
О, говори, и верь им, как героям“.
„Я вижу, в светозарности своей
Витаешь ты, и свет тот вылетает
С улыбкой каждой из твоих очей;
Кто ж ты — не знаю, и зачем витает
Твой дух в звезде, которую наш взор
За блеском солнца тускло примечает“. —
К вещавшему мне свету так простер
Я речь мою, и свет, при слове этом,
Стал пламенней, чем был до этих пор.
И словно солнце, что чрезмерным светом
Свой кроет лик в тот час, когда покров
Густых туманов жар рассеет летом,
Так в радости чрезмерной скрылся вновь
В лучах своих тот дух животворящий,
И, скрытый в них, вещал мне с облаков,
Как воспоется в песне предстоящей.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.