Песнь VIII
Подъем в небо Венеры. — Души любивших. — Карл Мартелл. — Король Роберт. — Почему дети редко походят на отцов.
Мир полагал, пока в нем вера никла,
Что бред любви Кипридой чрез эфир
Из третьего к нам льется эпицикла,
За что не только ей под звуки лир
Обеты с жертвами творил в дни оны,
В лжеверье древнем, этот древний мир,
Но был им чествуем и лик Дионы,
И Купидон, как мать ее и сын,
Что будто бы проникнул в грудь Дидоны.
По ней-то, давшей песни сей почин,
И назвалась звезда под зодиаком,
Приемля свет то в лик, то в тыл один.
Как я взлетел в нее, покрыто мраком;
Но что взлетел я — в том Мадонны вид,
Еще прекрасней ставшей, был мне знаком.
И как в огне мы видим искр полет,
Как в пении отличен глас от гласа —
Там тянут ноту, здесь же трель звучит, —
Так в той звезде мне зрелась светов масса,
И все по мере им причастных благ
Неслись, то тише, то быстрей кружася.
С холодных туч не мчатся быстро так
Порывы ветров, зримых и незримых,
Чтоб медленным не счел полет их всяк,
Кто б видел сонм святых огней кружимых,
Примчавших к нам, кругов замедли спех,
Начавшихся при высших Серафимах.
И в том строю, что был к нам ближе всех,
Вдруг раздалось так сладостно «Осанна»,
Что не забыть мне вечно звуков тех.
Потом ниспал один из них нежданно,
Вещав: «Наш сонм весь пред тебя притек,
Да насладишься нами невозбранно!
Единой жаждой мы слились навек
В единый круг, что вечно Бога славит
С князьями сфер, о них же ты изрек:
О вы, чей разум третьим небом правит!»
И всяк любви так полон, что на миг
Свое вращенье для тебя оставит“.
И вот, как скоро очи я воздвиг
С почтением на Донны лик сиявший
И укрепил мне очи светлый лик,
Я вновь взглянул на свет, мне обещавший
Столь многое, и „Кто ты, дивный?“ — был
К нему мой глас, от сильных чувств дрожавший.
О, как велик, как был в нем жарок пыл
От радости, все становяся шире
И пламенней, пока я говорил!
Так, просияв, сказал он: „Был я в мире
Лишь краткий миг; но будь я дольше с ним,
Мир спасся бы от бед в моей порфире.
Я, радостный, для глаз твоих незрим,
Весь потонув в лучах, палящих жаром,
Как тонет червь в шелку, спряденном им.
Меня любил ты много и — недаром!
Любовь к тебе, будь жив я, не листвой,
Иным бы разрослась — пышнейшим даром.
Тот левый берег, что омыл волной
Родан, по слитьи с Соргом, в государи
Уж ждал меня на трон старинный свой,
Как и тот рог Авзонии, где Бари,
Гаэта и Кротон, где наконец
В моря свои и Тронт, и Верде впали.
Уж на челе моем сверкал венец
Державы той, где льется по долинам
Седой Дунай, немецких стран беглец.
А дивный край Тринакрии с Пахином
И Пелором, где так в заливе крут
Восточный ветр, где все покрыто дымом,
Не из Тифея, но от серных руд —
Доныне б ждал детей моих к их санам,
Что род от Карла с Рудольфом ведут,
Когда б тиранством, столь несносным странам,
Не вызван был отмщенья грозный бог
Поднять в Палермо крик: «Смерть! смерть тиранам!»
И если б то мой брат предвидеть мог,
Он Каталонской, алчной к злату голи
Чуждался бы, чтоб избежать тревог.
Да, он был должен, по своей ли воле
Иль по чужой, сознаться, что беда —
Тяжелый уж корабль грузить все боле;
Из щедрых — алчным стал он без стыда
И рать ему не ту иметь пристало,
Что золотом грузит свои суда!
«Монарх! Ту радость (как мне ясно стало),
Какую льет мне речь твоя, лишь там,
Где всех благих конец и их начало,
Ты мог извлечь, и я твоим словам
Тем боле радуюсь, что все начатки
Ты в Боге зришь, как сердцем вижу сам.
Дав радость мне, дай и ответ, хоть краткий
(В сомненье впал с твоих же я речей!):
Как сладкий корень плод дает несладкий? —
Так я. И он: „Когда я с тайны сей
Сниму покров, к ней повернешься ликом,
Как ты теперь спиной повернут к ней.
Тот, Кто — покой и двигатель в великом
Сем царстве, где паришь ты, промысл Свой
Дарует в мощь всем звездам, как владыкам,
И ум Его, довольный сам собой,
Все естества не только прозревает,
Но все в себе вмещает с их судьбой,
Так что все то, что этот лук бросает,
Как прямо в цель летящая стрела,
В предвиденный предел свой попадает.
Будь иначе, то Небо все дела
Творило б так, что ярых звезд свирепость
Не к творчеству, а к гибели б вела.
Сего же нет, коль не принять нелепость,
Что разум слаб в правителях светил,
Иль что не мог Он первый дать им крепость.
Желаешь ли, чтоб дале я светил?“
И я: „Никак! С рассудком несогласно,
Чтоб не было в природе нужных сил“.
И он: „Скажи ж мне: может быть, напрасно,
Что человек есть мира гражданин?“ —
„Нет, — я сказал, — без доводов то ясно“.
„А мог ли б жить он, если бы один
У всех был долг, а не разнообразный?
— Конечно, нет, коль прав ваш властелин“.
Так он дошел до сей посылки связно,
И заключил: „Итак, чтоб человек
Мог в мире жить, талант всем нужен разный.
Те — как Солон, как Ксеркс, Мельхиседек
Родились; тот — чтоб крылья для подъема
Найти и сына тем сгубить навек.
Вращенье сфер работает без грома,
Кладя печать на воск людских племен,
Но отличать не хочет дом от дома.
Вот почему уж в чреве отличен
Иаков от Исава, а Квирину
Дан Марс в отцы: так низко он рожден!
И от отца путем все тем же к сыну
Природа вечно б шла, когда б святой
Господень промысл не менял тропину.
И вот что сзади — стало пред тобой.
Но чтоб ты знал, как мной любим ты нежно,
Как в плащ, оденься в королларий мой.
Где входит в спор с Фортуною мятежной
Природа, там дурной родится плод,
Как всякий сев на почве ненадежной.
«И если б вслед природе смертный род
Всегда ходил, в ее вникая недра,
Рождался б лучший на земле народ.
Но вы того, кому был послан щедро
Талант военный, тянете в попы,
И в короли, кому удел — кафедра,
И тем с прямой сбиваетесь тропы».
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.