Песнь IX
Небо Венеры: души любивших. — Куницца да Романо. — Фолько Марсельский. — Раав. — Римский двор.
Когда твой Карл, прекрасная Клеменца,
Открыл мне все, повел он снова речь
О ковах тех, что ждут его младенца.
«Молчи, — сказал, — и дай годам протечь!
Одно скажу: тот скоро час приспеет,
Как вашу скорбь отмстит правдивый меч».
И к Солнцу, Им же вся душа в нем млеет,
Возвел вновь взоры светоч сей святой,
Как к благости, что каждому довлеет.
О род людской, заблудшийся, слепой!
Зачем сердца, что полны суетою,
Ты уклонил от благости такой? —
И вот — другой, как светлый день весною,
Приблизился и выразил извне
Любовь ко мне блистанья красотою:
И очи Донны, бывшие на мне
Недвижными, своим благоволеньем
Мне дали дух все высказать вполне.
«О, снизойди скорей к моим стремленьям,
И мысль мою, блаженный дух, позволь
Узреть в тебе, — сказал я, — отраженьем».
Как склонный облегчать чужую боль,
Из недр своих, звучавших гимном славы,
Вещал мне свет, безвестный мне дотоль:
«В Италии, в стране ее лукавой,
Лежащей меж Риальто и вершин,
Источником служащих Бренте с Пьявой,
Невысоко поднялся холм один,
Отколь спустился факел тот, чья злоба
Так памятна для жителей долин.
От одного мы корня вышли оба.
Куницца я, и здесь блещу тебе,
Звезде любви пребыв верна до гроба.
Но эту страсть прощаю я себе
Легко, и этим здесь мне не смутиться,
Хоть не понять того земной толпе.
И сей алмаз, что близ меня здесь мчится
На небесах, так славой был покрыт,
Что этот век пять раз возобновится,
Пока он будет меж людьми забыт.
Так пусть о благе род людской хлопочет
И жизнь другую первой породит.
Близ Тальяменто, впрочем, мысль не точит
О том народ и, после стольких бед,
По-прежнему он каяться не хочет.
Но вскоре Падуя в багровый цвет
Окрасит вкруг Винченцы топь болота
За то, что в людях совести там нет;
А где Каньян впадает в Силе, кто-то
Царит с челом подъятым в странах тех,
Но на него уж там плетут тенета.
Оплачется и в Фельтро страшный грех
Епископа, — столь черный, что предстанет
Пред ним невинным в Мальте худший всех.
Столь емкий чан едва ли кто достанет,
Чтоб кровь феррарцев всю принять, и кто б
Ее по унцам мерить стал, устанет —
Кровь, что дарит учтивый этот поп
В угоду партии, и те крамолы
Во вкусе всех живущих там особ!
Зерцала те (для вас они — Престолы),
Где нам открыт Господень гневный лик,
Мне власть дают изречь сии глаголы».
Тут свет умолк и погрузился вмиг
В круг праведных, дав знать мне, что отныне
Весь помысл свой к иному он воздвиг.
Тут свет иной, уж мне известный ныне,
Полн радости, сверкнул мне в очи вдруг,
Как солнца луч, что отражен в рубине.
От радости на небе блеск вокруг,
Как смех у нас; в аду ж тем большим мраком
Темнеет тень, чем в ней прискорбней дух.
«Все видит Бог, тебе ж Он правды знаком,
Дух светлый, видим, — молвил я, — ничем
Не скрыт тебе весь помысл в сердце всяком!
Что ж голос твой, который в небе сем
Слит в хор один с источниками света,
Над чьей главой шесть крыл, творящих шлем,
Не шлет моим желаниям привета?
Будь ты ко мне, как я к тебе, влеком,
Ждать моего не стал бы ты ответа».
Так далеко к востоку водоем,
Громаднейший (коль не считать нам понта
Вкруг всей земли), — так начал он потом, —
Раскинулся, деля два чуждых фронта,
Что солнце здесь взойдет в меридиан,
С заката ж там едва у горизонта.
Поморцем был меж двух я рек тех стран —
Меж Эбро с Макрой, отделившей током
Тосканы край от Генуи полян.
Там под одним закатом и востоком.
Как Буччиа, лежит и город мой,
Где кровью порт кипел в бою жестоком.
Меня звал Фалько мой народ родной,
И здесь звезда мой дух отпечатлела,
Как на земле летел я к ней одной,
«Затем что в мире страстью не горела
Так пламенно, как я во цвете сил,
Сихея и Креузы враг, дочь Бела,
Ни Фи́ллида, которой изменил
Демофоонг, ниже Геракла сила,
Когда в груди Иолу он носил.
Но о грехах (их память истребила)
Мы не скорбим: мы здесь ликуем все
В той мудрости, что все так учредила.
Дивимся здесь искусству и красе,
Всему любовно данных, чтобы стремился
Ваш низший мир в сем высшем колесе.
Но чтобы мир скорее водворился
В твоих мечтах, возникших в сей звезде,
Необходимо, чтоб глагол мой длился.
Ты хочешь знать, кто в светлой той среде,
Что близ меня, сверкает в искрах славы,
Как солнца луч в прозрачнейшей воде?
В ней успокоилась душа Раавы,
К нам сопричтясь и высшую ступень
Заняв меж нас в пределах сей державы.
В тот круг, куда земли доходит тень,
Своим концом, триумф Христов к блистанью
Ввел прежде всех ее святую тень.
В сем небе ей по праву, по избранью,
Довлеет пальму несть победы той,
Что правой Он стяжал и левой дланью.
Через ее пособье в край святой
Вошел Навин со славою когда-то,
О чем не помнит папа ваш земной;
А город твой, злой отпрыск супостата,
Что первый к Богу стал спиной и чьей
Злой завистью так вся земля богата,
„Проклятый цвет развел на пастве всей,
Овец и агнцев сбив с пути ехидно,
Зане стал волком пастырь их злодей.
Теологи забыли там постыдно
Евангелье; лишь в декреталы всяк
Вникает там, как по полям их видно.
С прелатами в них папа ум напряг,
А Назарет обходит мысль их мимо.
Где Гавриил явился дивно так.
Но Ватикан и все святыни Рима,
Где мощи воинов положены
Петровой рати, будут несдержимо
От любодейства скоро спасены“.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.