Песнь XII
Второй венок теологов. — Житие Св. Доминика. — Прощание францисканцев. — Св. Бонавентура и его товарищи.
Лишь вымолвил сей благодатный пламень
Последнее то слово, как опять
Кружиться стал святой жерновный камень.
И не успел он круга описать,
Как был другим охвачен, чтоб круженье
С круженьем слить и с песней песнь слиять —
Ту песнь, пред ней же так бессильно пенье
Всех наших Муз-сирен, всех наших лир,
Как перед светом света отраженье.
Как в тонких тучах кажет нам эфир
Двух пышных параллельных радуг арки,
Когда Юнона шлет Ирису в мир
(Причем одна другой есть отблеск яркий
Подобный звукам Нимфы гор, в любви
Истаявшей, как пар долин в день жаркий), —
Шлет, да усилит веру меж людьми,
Что, по заветам, данным Богом Ною,
Уж не бывать потопу на земле:
Из вечных роз так вязью нас двойною
Две обвили гирлянды, и во всем
Согласовалась так одна с другою.
Когда же ликованье с торжеством
И пенье гимнов Божьему престолу
И переливы светов в сонме том
Вдруг прервались по душ тех произволу,
Как мы, по воле нашей, веки глаз
То подымаем, то склоняем долу,
Из сердца вновь прибывших грянул глас
И, как иглу к Звезде Полярной, разом
Склонил меня к тому, чья речь лилась.
«Тот жар любви, что просветил мой разум,
Велит вождя другого мне вознесть,
Уж если мой прославлен так рассказом.
Где одному, там и другому честь!
Как оба шли на бой одной дорогой,
Так сообща должны и славой цвесть.
Тот полк Христов, что был ценой столь многой
Вновь ополчен, своей хоругви вслед
Шел малочислен, медлен и с тревогой,
Когда Монарх, кто устрояет свет,
Дал щит войскам не по заслугам чести
Но по Своей любви, в годину бед
Послав, как сказано, Своей невесте
Двух воинов, чтоб речь их и дела
Заблудшийся народ собрали вместе.
В стране, отколь, полн жизни и тепла,
Встает зефир, чтоб дней весенних нега
Европу всю цветами убрала,
Там, близ тех скал, где волны бьют у брега,
За коим солнце с глаз по временам
Скрывается, сверша путь дальний бега,
Встает счастливый Калароги храм,
Под мощною того герба защитой,
Где подчинен, Лев подчиняет сам.
Там родился любовник знаменитый
Христовой веры, пресвятой атлет,
Благий своим, врагам же бич сердитый.
„Уж создаваясь, дух в нем был согрет
Такою силой, что еще он не родился,
Как мать его уж шла пророчиц вслед.
Когда ж в святой купели совершился
Союз меж ним и верой — в знак, что он
Взаимным веном с нею обручился, —
Той, кто была порукой, снился сон
О том, к Каким чудесным он победам
Со всем своим потомством был рожден.
И, чтоб по имени он был уж ведом,
Сшел ангел с небеси — его наречь
Чтоб в честь Того, за Кем пошел он следом.
Он Домиником назван, и я речь
Начну о нем, садовнике Христовом,
В мир посланном сад Божий уберечь.
Он, мнилось, был послом — рабом Христовым,
Зане уж в первой он любви являл
Покорность первым словесам Христовым.
Не раз своей кормилицей бывал
Он находим, к земле главу склонивший,
Как бы твердя: «На то я жизнь приял!»
О, впрямь был Феликсом его родивший!
Впрямь Иоанной, родшая его,
Коль вникнуть в те слова, их смысл открывши!
Не ради благ земных, из-за чего
Остиец иль Таддей стал мил толиким,
Но ради манны с неба самого
Он вскоре стал учителем великим
И обходить уж начал вертоград,
Что с злым садовником стал садом диким.
И от престола (он не виноват,
Что стал для нищих скуп, но фарисеи,
Которые престол сей тяготят!)
Он стал просить не первых мест трофеи,
Не сбор двух-трех для бедных из шести,
Non decimas, quae sunt pauperum Dei —
«Но прав борьбу с заблудшими вести
Из-за семян, успевших в круг сей милый
Двадцать четыре розана вплести.
С ученьем сим, исполнен грозной силы,
Он ринулся в апостольский свой долг,
Как горный ключ из сильной бьющей жилы.
Где в ереси глагол любви замолк,
В те дебри он ударил тем сильнее,
Чем был пред ним врагов упорней полк.
И сто ручьев, водою не скудея,
В сад католический с ним заодно
Втекло, чтоб все росло там зеленее.
Коль колесо одно уж так сильно
Влекущей церковь Божьей колесницы,
(В войне гражданской было ей дано
Все победить), то как же крепки спицы
В том колесе, о коем здесь Фома
Передо мной воспел не небылицы.
Но брошен путь (а был там верх ума)
Той колесницы, так, что, где в осадке
Был винный камень, плесени там тьма.
И сонм его, что прямо, без оглядки,
Шел вслед за ним, уж повернул теперь:
Где пальцев след, туда он ставит пятки.
Но жатвы час уж недалек, поверь,
И плевелы заплачут пред нечистым,
Что в житницу для них замкнулась дверь.
Конечно, кто просмотрит лист за листом
Весь наш устав, тот встретит в нем листы,
Где он прочтет: „я все остался чистым“;
Но ты, Казаль, и Акваспарта, ты —
Не таковы: тот снял весь гнет цензуры,
А тот стянул ее до духоты!
Во мне ты видишь жизнь Бонавентуры
Из Баньореджьо: верный долга сын,
Благ временных был чужд я от натуры.
Иллюминат со мной и Августин,
Два первенца из нищих босоногих,
Веревкою снискавших райский чин.
Гуг Санвиктор в числе сих двух убогих,
И Петр Манджиадор и Петр Гишпан,
В двенадцати блестящий книгах строгих.
Митрополит здесь Златоуст, Нафан —
Пророк, Ансельм и тот Донат, которым
Учебник первому искусству дан.
Здесь и Рабан, здесь блещет метеором
И Джьоваккин, Калабрии аббат,
Что наделен пророческим был взором.
Меня подвиг, любви огнем объят,
Воздать хвалу по столь великом муже
Своей хвалой Фома, мой райский брат,
И весь наш сонм со мной подвиг к тому же».
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.